Любовь и «каннибалы»

Это заставило его замолчать, и Эйджи с удовлетворением отметила, что гневный румянец на его щеках сменился мертвенной бледностью. Она увидела приближающееся такси и подняла руку.
— Ну что ж, выбирай, крутой малый,— сказала она и повернулась к Олафу.— Я еще поработаю. Постараюсь кое-что выяснить, а к семи часам подъеду посмотреть, как идут дела.
— Обед будет вас ждать,— сказал он, принужденно улыбаясь, и схватил ее за локоть, не давая уйти.— Спасибо. Я это запомню.— Она попыталась вырваться, но его рука была твердой, как железо. Он усмехнулся.— Вы молодец, советник! Во всех смыслах.
Он уселся рядом с братом, махнул ей рукой, и машина тронулась.
— Правильно она говорит — сопляк ты, Майк,— весело сказал Олаф.— Но даже сопляку должно быть ясно, что ножки у этого адвоката классные!
Майкл ничего не ответил, но поглядел в заднее стекло. Он и сам обратил внимание на ее ножки.
Когда они через десять минут подъехали к дому, где снимал комнату Майкл, Олаф успел здорово разозлиться. Конечно, это не дело — кричать на парня каждые пять минут. И какого черта он навязал себе на шею такого соседа?
На перекрестках собиралась шпана. Торговцы наркотиками не таясь сбывали свой товар. На улицу высыпали проститутки и во всю ловили клиентов. Олаф ощущал зловоние гниющего мусора и немытых тел. Шагая по усыпавшему тротуар битому стеклу, они вошли в подъезд облупившегося и сверху донизу разрисованного кирпичного здания.
Тошнотворный запах сгустился здесь до такой степени, что даже порывистый сентябрьский ветер не мог его рассеять. Олаф хранил молчание и не обращал внимания на доносившуюся из-за запертых дверей ругань, грохот и вопли.
Они поднялись на третий этаж. Майкл отпер дверь и вошел в комнату. Там ничего не было, кроме продавленной железной койки, сломанного платяного шкафа и шаткого деревянного кресла, одну ножку которого заменяла телефонная книжка. Тщетно пытаясь придать комнате видимость своеобразия, Майкл прибил к обшарпанным стенам несколько афиш рок-групп. Не в силах справиться с бешенством, Олаф разразился проклятиями.
— Интересно, куда ты спускал монету, которую я присылал каждый месяц, когда служил на флоте? И где деньги, которые ты зарабатывал как посыльный? Ты живешь на помойке, Майкл! Тьфу, развел здесь свинарник!
Ни за что на свете Майкл не признался бы, что большая часть денег уходила в казну шайки. Так же как не признался бы в чувстве стыда, которое он испытал, когда Олаф увидел его жилье.
— Не твое собачье дело,— быстро заявил он.— Это моя комната! Посмотрел бы сначала, как другие живут! Думаешь, раз ты плавал и якшался со всякой шпаной, то можешь здесь командовать?
— Я уже два года как вернулся,— слабо отбивался Олаф.— И год ухаживал за умирающим стариком. Ты не больно-то беспокоился о нем, верно?
Майкл почувствовал новый прилив стыда и глубокую безнадежную скорбь, но Олафу не суждено было это понять.
— Это не мой старик...
У Олафа дернулась голова. Майкл сжал кулаки. Обоих одолевал яростный гнев. Стоило кому-нибудь сделать малейшее движение — и вспыхнула бы страшная драка. Медленно и неохотно Олаф заставил себя успокоиться.
— Я не собираюсь попусту тратить время и доказывать, что он делал для тебя все, что мог.
— Откуда ты знаешь, черт побери? — вскинулся Майкл.— Тебя здесь не было! Ты шел своей дорогой, братец, а я своей.
— И эта дорога привела тебя в тупик. Ладно, давай забирай свое барахло и пошли отсюда.
— Никуда я не пойду! Я буду жить здесь... Олаф молнией бросился на него. Майкл не успел закончить фразу, как оказался прижатым к стене. Он яростно отбивался, но огромные ручищи крепко держали его тщедушное тело. Лицо Олафа было совсем рядом, и Майкл не видел ничего, кроме темных глаз, полных угрозы.
— Нравится тебе или нет, но следующие два месяца ты будешь жить у меня! Кончай базарить и живо собирай манатки! Твоей вольной жизни пришел конец!
Он выпустил струхнувшего Майкла. Тот понял: у старшего брата хватит сил, чтобы разорвать его пополам.
— Даю тебе десять минут, парень. Вечером предстоит работенка.
 
* * *
В седьмом часу Эйджи позволила себе помечтать о горячей, полной пены ванне и хорошей книге. Только это могло компенсировать ей муки езды в переполненном автобусе. Она положила ногу на ногу и придала себе непринужденный вид. Несколько подозрительного вида типов уставились на нее, но она пыталась не обращать на них внимания.
Слава Богу, наконец-то ее остановка! Она пробилась к двери и вышла на улицу. Был сырой ветреный вечер. Ежась от холода и борясь с зонтиком, Эйджи прошла два квартала, отделявшие ее от бара «Якорь».
Она толкнула тяжелую стеклянную дверь и оказалась в теплой, шумной и дружелюбной атмосфере. Это был не погребок, как ей почему-то казалось, а большое, обшитое деревянными панелями помещение с полированным баром красного дерева, обитым медью. На дальней глухой стене — огромный старинный якорь. Табуретки были темно-зеленой кожи, и ни одна из них не пустовала. Низкие столики были расставлены так, как это хотелось посетителям. Пахло виски, пивом, сигаретным дымом и жареным луком. Музыкальный автомат негромко наигрывал блюзы и не мешал людям беседовать.
Она заметила двух официанток, ловко лавировавших между столиками. Никаких чулок в сеточку, никаких разрезов, отметила про себя Эйджи. Обе женщины были в белых расклешенных брюках и блузах, напоминавших матросские тельняшки. Повсюду раздавался смех, обрывки разговоров, но все в рамках приличия.
Олаф стоял в центре круглого бара, наливая пиво очередному посетителю. Он сменил свитер на обшитую галуном форменную блузу военно-морских сил. О, да, поняла Эйджи, его легко представить на палубе корабля. Он стоит лицом к ветру, широко расставив ноги, неподвластный качке... Бар, оформленный в морском стиле, с корабельными колоколами и якорями, очень подходил к его внешности.
Эйджи вообразила его в морской форме, решила, что он выглядел бы очень привлекательно, но тут же часто замигала, прогоняя наваждение. Она вовсе не мечтательна и не склонна к романтике. Кроме того, она не из тех женщин, которые обожают шляться по барам и липнуть к оказавшимся в увольнении морякам — лохматым, здоровенным и большеруким. Единственная причина, по которой она здесь оказалась, это стремление выполнить решение суда. Как бы ни претило ей на два месяца оказаться в одной упряжке с Олафом Стивенсоном, она должна выполнить свой долг.
Но где же Майкл?
— Не присядете ли за столик, мисс?
Эйджи обернулась и увидела миниатюрную блондинку, державшую большой поднос с сандвичами и пивом.
— Нет, благодарю вас. Я только что вошла. Скажите, здесь всегда так многолюдно?
Официантка широко раскрыла серые глаза и обернулась.
— Многолюдно? Я что-то не заметила... 
Она хихикнула и двинулась дальше. Эйджи подошла к бару, пробралась между двумя занятыми табуретками, поставила ногу на медное ограждение и принялась ждать, пока Олаф обратит на нее внимание.
— Прошу вас...— У мужчины слева было приятное круглое лицо. Он галантно отодвинулся, давая ей возможность подойти поближе.— Кажется, вы здесь впервые.
— Да.— По виду он годился ей в отцы, и Эйджи смело улыбнулась ему.— Вы правы.
— Такой милой девушке не следует ходить в бар одной.— Он обернулся (при этом табурет угрожающе заскрипел) и хлопнул соседа по плечу.— Эй, Дон, мы должны предложить леди что-нибудь выпить!
Дон, который продолжал дуть пиво и решать в полутьме кроссворд, только кивнул.
— Ясное дело, Уил. Действуй! Мне нужно слово из четырех букв, которое означает угрозу опасности.
Эйджи смотрела на Олафа. Он наконец заметил ее, его голубые глаза потемнели, с напрягшегося лица сошла улыбка. Она почувствовала, как по ее спине побежали мурашки, поборола дрожь и прошептала:
— Риск...
— Ха-ха! Верно! Спасибо...— Довольный Дон снял очки и улыбнулся ей.— Выпивка за мной! Что будете пить, милочка?
— «Бомоле».— Олаф поставил перед ней бокал золотистого вина.— Первый бокал за счет заведения.— Он поднял бровь.— Вам нравится, советник?