Эмигрант. Испанская война
Горцы ещё могли развить успех, отбросить нашу «компанию» и соответственно, добить меня. Но, как и при Очандиано, вовремя брошенный в бой резерв переселил чашу весов в нашу сторону: рекете атаковали и смяли басков в штыковой схватке. На нашей стороне были численное превосходство и дикая ярость тех, кто выжил в «огневом мешке». Тем не менее, враги сумели отступить, а на поле боя осталось лежать 200 франкистов…
…На несколько дней я попал в санитарную часть. А в это время генерал Мола (командующий армией и один из лидеров фалангистов), оставил бесплодные попытки овладеть высотами Манария и попытался изменить направление удара. 17-го апреля мне вновь пришлось встать в строй.
…Этот день запомнился мне контратакой горцев. Они лезли вперёд под бешеным огнём. Мы слегка «зевнули», и безмолвно бросившихся вперёд северян не успела перехватить авиация. Артиллерия также била с оглядкой, так как противник подобрался слишком близко: имелась вероятность накрыть своих.
Но меткой и невероятно плотной стрельбой рекете остановили атаку врага. При этом горцы, будто одержимые, лезли вперёд, забыв об отступление. Бой окончился, когда прекратилось абсолютно любое шевеление с их стороны.
Я не пытался считать, скольких убил в том бою. Многих. Я не пытался вдумываться в то, что происходило со мной, не пытался дать оценку тому, что мне приходилось делать. Одна лишь попытка осмыслить последние дни вызывала такое душевное смятение, что в пору было подумать о том, как свести счёты с жизнью или дезертировать.
Некоторые солдаты находили какую-то отдушину в выпивке. Вообще-то, это строго запрещалось, и, если боец напивался, жестоко каралось. Но командиры также понимали, что напряжение нужно сбрасывать. Так что если всё было «по-тихому» и явственно пьяных утром не находилось, факт употребления спиртного старались не замечать.
В тот вечер я впервые в жизни «крепко посидел», очевидно, перебрав с дозой. Не так и много было выпито, но мой организм, совершенно не привыкший к возлияниям, быстро отказался повиноваться хозяину. Меня затолкали под нары, чтобы не попался на глаза офицерам.
Я спал, а во сне переплетались сладкие манящие образы: то я видел практически обнажённое тело купающейся Зои, то мир застилали глаза басконки, имя которой я даже не узнал. Вот я уже тянулся обнять девушку (не поймёшь кого именно), а внутри всё сладостно замирало…
Мой сон грубо оборвался стрельбой и бешеными криками. Вечером меня прикрыли тюками с каким-то тряпьём, теперь же эта «баррикада» не дала мне вовремя выползти. В этот момент в блиндаже началась схватка, которая практически тут же закончилась. Мою попытку выбраться остановила басконская речь (я уже отлично узнавал их диалект). Судя по разговору, их было двое, двое вооружённых и опытных бойцов. А у меня из оружия при себе был только окопный стилет! Оставалось молиться, что я и начал делать, исступлённо прося о спасении или хотя бы о достойной смерти.
На нары, под которыми я спрятался, уселось двое горцев. И из их разговора я понял, что это не новая часть, а горстка уцелевших при дневной атаке! Под покровом ночи они сумели скрытно подобраться к окопам, тихо снять часовых и без звука вырезать часть наваррцев! Когда же шум всё-таки поднялся, они ударили гранатами и подняли такую стрельбу из трофейных пулемётов, что рекете приняли их за свежую часть. А их была всего лишь горстка!
Некоторое время спустя, по захваченным позициям мощно ударила артиллерия. С рассветом франкисты перешли в атаку, баски же тихо оставили окопы, прихватив максимум трофеев – в том числе и мой «Дрейзе».
Я выжил. Когда меня обступили наваррцы, слёзы радости и стыда уже не удавалось сдержать. И хотя командир догадался и о факте пьянки, и о том, что я струсил, никаких претензий мне не предъявили. Более того, выжившие товарищи хлопали меня по плечу и утверждали, что я молодец!
Только на время я перестал быть пулемётчиком – за неимением оружия. И навсегда зарёкся пить.
…А глазки девчонки-басконки мне ещё не раз снились…
Глава пятнадцатая. Дерево Герники
Мне врезалось в память 26 апреля. В этот день я стоял в карауле; погода была явно неплохой. Моё уныние несколько разбавлял вид окрестных гор, и на секунду я позволил себе отвлечься от войны. Хотелось оказаться здесь снова, но только свободным человеком, чтобы вдоволь нагуляться по альпийским лугам, а вечером посидеть в каком-нибудь тихом кабаке с кружкой горячего глинтвейна у камина, просто смотря в огонь…
Мои мирные грёзы отвлёк шум авиационных моторов. Паника, возникающая ещё со времён Харама, снова сжала сердце. Я успокоил себя тем, что на Севере практически нет республиканской авиации, а шум могут создавать только немецкие самолёты.
Догадка быстро подтвердилась: с тыла над головой прошла авиационная эскадра, при этом в ней было очень приличное количество самолётов, не меньше сорока. Это вызвало определённую тревогу: такие группы при мне ещё ни разу не утюжили передний край басков. А ведь после последних боёв нам обещали день отдыха, то есть ещё один практически гарантированный день жизни…
С другой стороны, самолёты могли нанести удар по разворачивающимся частям республиканцев; это могло означать то, что противник намеревается нанести сильный контрудар. И это тревожило ещё сильнее: вряд ли наступление можно сорвать один авиационным ударом, если только задержать.
Однако, самолёты миновали передний край, затем углубились в сторону противника настолько, что я уже перестал различать их точки на горизонте. Сосущее чувство тревоги меня не покидало, оно только сменило «оттенок»: я чувствовал себя так, будто стал свидетелем какого-то порочного поступка. Причём свидетелем безмолвным и безучастным.
Некоторое время спустя, далеко в тылу горцев послышался гул разрывов. Он продолжался не менее двух часов, горизонт окрасился заревом пожаров. До самой смены я видел это багровое зарево, освящающее уже ночь. Немецкие легионеры давно уже пролетели над нами, а пожар всё не прекращался… И очень важным становился вопрос: кого бомбили немцы, и что может гореть ТАК долго?
…Ответы я получил два дня спустя. После бомбардировки баски начали покидать свои позиции, и мы довольно легко продвинулись вперёд. Пленные признавались, что они из батальонов анархистов и не имеют ничего общего с коммунистами (а я-то думал, что баски сражаются за свою землю, а не политику).
Так вот, пройдя два дня с минимальными потерями, мы заняли город Гернику. Точнее, его останки, уничтоженные авиабомбами и чудовищным пожаром.
…Это было ужасно. Более инфернального зрелища перед моими глазами ещё не представало. Город был практически уничтожен: от большинства зданий остались только стены, многие из которых были также разрушены. Все улицы были завалены обломками зданий. В воздухе висел отвратительный смрад пожарища, смешанный с вонью разлагающихся тел. К этому запаху прибавлялось что-то горелое, вроде сожжённого мяса и палёной шерсти. Нетрудно догадаться, кто горел в том огромном пожаре…
Сотни людей – сожжённых, убитых бомбами и заваленных в разрушенных домах – их никто не извлекал, никто не пытался похоронить. Сама Герника стала огромным кладбищем, сам город был мёртв.
В одном месте на уцелевшей мостовой я увидел тела погибших людей, которых сумели вытащить и подготовить к захоронению. Среди них не было военных, а среди гражданских было совсем мало мужчин. Несколько стариков, много женщин и дети. И что самое страшное, большинство погибло не от осколков. На телах павших отчётливо различались пулевые ранения, нанесённые немецкими «машингеверами»…
Меня затрясло от ярости. Мрази… Они расстреливали женщин и детей, они же не могли не видеть, что стреляют по гражданским! Некоторые наваррцы, судя по суровым и мрачным лицам, разделяли мои чувства. Если бы в этот момент рядом оказались немцы, им пришлось бы очень плохо… Но в этот день нам и так довелось вступить в конфликт, который мог кончиться кровопролитием.