Продам свадебное платье (СИ)

— Думаешь, я буду нянчиться с тобой до старости?
— Надеюсь. Иначе моим костям не поздоровится.
— Боюсь, дружок, тебе придется заботиться о себе самому.
— Это еще почему?
— Когда выйду на пенсию и не смогу работать, перееду в дом престарелых.
— Правда? — удивляется Федя. — Ты действительно об этом думала?
— Конечно. Знаешь, как трудно найти достойное учреждение для старичков? О таком стоит побеспокоиться заранее.
— Я в шоке. Алиса, ты либо гений, либо…
— Сумасшедшая?
— Не знаю. Не могу подобрать нужное определение. Наверное, потому что еще не придумали слова, которое могло бы тебя описать.
Обескураженно покачав головой, он направляется к скамье.
— Мы не зайдем? — интересуюсь я, следуя за ним. — В парк.
— Ты не хочешь кататься, а я не хочу тебя заставлять.
— Как благородно, — усмехаюсь я, садясь рядом с Федей. — У тебя бы все равно ничего не вышло. Я не поддаюсь давлению. Я кремень.
— Килограмм креветок в кляре.
— По рукам! — восклицаю я, подскакивая с места. — Вставай, мне не терпится прокатиться на колесе обозрения.
Рассмеявшись, Федя берет меня за руку и тянет обратно.
— Угомонись. Давай посидим немного.
— Теперь ты в образе пожилого джентльмена? — Вернувшись на скамью, я облокачиваюсь на деревянную спинку и, вытянув ноги, расслабляюсь.
— Типа того, — рассеяно отвечает он. — Слушай, а почему ты собираешься жить в доме престарелых? Разве о тебе не позаботятся твои дети и внуки?
— Не хочу никого обременять. Да и не факт, что они у меня будут.
— А ты хочешь?
— Когда как. 
— Потому что семья — это сложно? — предполагает Федя, смотря на проходящих мимо нас мужчину и женщину с четырьмя детьми.
— Не поэтому.
— Тогда почему?
— Дело в самой жизни. В том, чтобы родиться человеком. Все слишком непредсказуемо. У моего ребенка может быть хорошая судьба, а может и нет. Его может настигнуть несчастье, и он разучится улыбаться. С ним может случиться трагедия, и он будет мучиться невыносимой душевной болью. Кто-то может разбить ему сердце, а он не сможет с этим справиться — закроется в себе и разучится доверять. Станет одиноким, болезненным и хрупким, совсем как мои восьмидесятилетние кости. Я просто… Я бы хотела, чтобы мой ребенок был в порядке. Чтобы его окружали хорошие люди. Чтобы он был в безопасности. Но жизнь не дает гарантий. Никто не может пообещать мне этого. Вот я и сомневаюсь.
— Знаешь, ты задаешься очень правильными вопросами. И это делает тебя хорошим потенциальным родителем, — слабо улыбается Федя. — Хоть твой монолог и депрессивен, он все равно мне нравится.
— Если бы я сказала об этом кому-то из своего окружения, меня бы не поняли.
— В глубине души они бы с тобой согласились, просто никому не нравится думать о жизни в таком ключе. Людям свойственно цепляться за положительные стороны нашего существования и гнать от себя все негативное, даже если оно преобладает. Наверное, именно поэтому человечество еще существует.
— Мы с тобой такие философы, — замечаю я, толкнув его в бок, — горжусь нами.
— Да, мы молодцы. Не то что некоторые.
— А ты веришь в существование душ?
— Хм-м-м, — задумывается Федя. — Скорее верю, а ты?
— Не очень, но иногда мне кажется, что я ошибаюсь. И тогда у меня появляется странная мысль…
— Какая?
— Что если некая душа ждет не дождется, чтобы поселиться в теле моего будущего ребенка?
— И тебя это расстраивает?
— Меня расстраивает мысль, что она томится в ожидании и не может обрести дом, — признаюсь я. — Но потом я представляю, что она становится чем-то другим, и мне становится легче.
— Чем-то другим? — уточняет Федя, повернувшись ко мне.
— Может, души, не нашедшие пристанище в человеческих телах, растворяются в вечности. Становятся частичкой морского воздуха или каплями росы. Полоской заката на горизонте или плывущим куда-то облаком. Чем-то, что никогда не исчезает бесследно и всегда возвращается.
— Красиво сказано.
— Спасибо, — вздыхаю я. — Странные мысли, да?
— Нет. Для тебя — самое то.
— И как это понимать?
— Ты же Алиса, эти мысли тебе подходят. — Улыбнувшись, он берет меня за руку. — Но, знаешь, даже в короткой жизни человека есть что-то вечное. Например, я буду вечно любить этот поселок. И море. И те…
— М-м-м?
— И те аттракционы, — заканчивает Федя.
— А я буду вечно любить морепродукты, сериалы и химию.
— Вот видишь, у нас своя бесконечность.
— Конечная бесконечность. Как глупо. — Рассмеявшись, я встаю со скамьи. — Давай уже прокатимся на этом твоем колесе и пойдем обратно в номер, я с ног валюсь.
— Пойдем. Но ты же понимаешь, что про килограмм креветок я говорил не серьезно?
— Ничего не знаю! — отзываюсь я, смеясь.
Уже стемнело, и моря из нашей кабинки не видно, но мне все равно нравятся мерцающие тут и там огоньки курортного поселка. Как и нравится царящий в парке шум. Смесь громкой музыки, восторженных голосов и криков с соседних аттракционов. Колесо обозрения напоминает островок спокойствия в окружающем его безумии. Крутится себе неспешно, точно совершает жизненный цикл, и ни о чем не беспокоится. Когда мы достигаем самой высокой точки, у меня учащается пульс. Кажется, будто что-то остановилось. Время. Или колесо. Или — что самое страшное — мое сердце.
— Самое время признать, что боишься высоты, — говорит Федя.
— Что?
— Гляди, как вцепилась в поручень.
Заметив собственные побелевшие из-за мертвой хватки пальцы, я качаю головой.
— Мне показалось, что мы застряли. Но сейчас уже вижу, что все в порядке, и колесо движется.
— Неумение плавать, страх высоты… Что дальше? — подтрунивает Федя.
— А дальше выяснится, что и не Алиса я вовсе, а плод твоего воображения, и что тебе пора лечиться.
— Пожалуй, это худшее, что может быть. Потому что ты…
Ветер подхватывает его невысказанные слова и уносит прочь.
— Эй, — зову я Федю.
— А?
— Тебе не кажется, что что-то изменилось? Я имею в виду, между нами. Как будто пропала легкость, с которой мы общались дома. Хотя должно быть наоборот, ведь мы в отпуске и не устаем из-за работы. Просто… не знаю. Меня пугает это напряжение. А может, я все надумала. Со мной такое часто бывает.
— Да, я тоже это чувствую. Наверное, мы дошли до какой-то контрольной точки нашего общения.
— И что это значит? Мы должны что-то сделать, чтобы ее преодолеть?
— Может, нам нужно подумать. Каждому о своем. И… о нашем общем тоже.
— И о чем мне думать? — спрашиваю я, когда мы выходим из кабинки.
— Тебе виднее. Ты же не все мне рассказываешь.
— Почти все.
— Но не все, — повторяет Федя, оглядываясь по сторонам.
— А ты о чем будешь думать?
— О том, как хочу жить дальше. Я целый год старался ничего не анализировать, просто идти от одного дня к другому. Видимо, это был мой способ залатать раны. Но, возможно, пришло время что-то менять. Пробовать что-то новое…
— Что-то мне это не нравится. Ты же не собираешься сменить профессию, гражданство и все окружение, а потом свалить в неизвестном направлении?
— Настолько радикально я пока не думал.
— Тогда что? Хочешь прыгнуть с парашютом? Купить мотоцикл? Отрастить волосы?
— Нет, нет и нет.
— Знаю-знаю! — восклицаю я. — Ты наконец-то решился пойти на кулинарное шоу.
— Меня все еще смешит эта затея, — улыбается Федя.
Мы сидим на ярко-желтой скамье между колесом обозрения и комнатой страха, а мимо нас проходят люди. У них в руках огромная сахарная вата розового цвета. И попкорн, политый карамельным сиропом. А еще — мороженое в хрустящем вафельном рожке. Но есть и те, в чьих руках другие руки, и они мне нравятся больше всего.
Мои ладони покоятся на светло-синих джинсах. Смотря на них, я жалею об имеющихся между нами с Федей границах. Он довольно часто берет меня за руку. В основном — чтобы подбодрить. Но, если я прямо сейчас переплету наши пальцы вместе, это будет чем-то другим. А ему это вряд ли понравится.