Шуруп

Список второй десятки держался на экране вдвое дольше прочих – целых две минуты.
Экран мигнул, обновляясь, и Виталий принялся читать фамилии лидеров. Снизу вверх, разумеется.
Тревис.
Десятый, значит, Джаспер. Что ж, ожидаемо. Мог, наверное, и выше финишировать, но родственники с него требовали первой десятки и он требование выполнил. Вполне в его духе – ни на йоту не больше требуемого.
Захаров.
Тоже ожидаемо. Витю Захарова по прозвищу Адмирал представить вне первой десятки было невозможно. Виталий совсем загрустил – предполагать, что он занял место выше Адмирала, было попросту смешно.
Нете.
Ну, тут тоже всё понятно – Оскар Нете есть Оскар Нете. Никогда не выпадал из первой десятки.
Шебалдин.
И жирная семёрка перед фамилией.
У Виталия враз пересохло в горле. А ещё он сообразил, что его кто-то уже в третий или четвёртый раз с размаху лупит по плечу. Справа.
Прежде чем поглядеть кто это, Виталий бросил взгляд в самый верх списка.
Фон Платен. Кто бы сомневался…
Рядом обнаружились обалделый Мишка Романов и слегка удивлённый Фарид Шарафутдинов.
– Ну ты, Щелбан, даёшь! – заорал Мишка прямо в ухо.
Виталий и сам не мог поверить. Он, единственный раз за все годы учёбы прорвавшийся в двадцатку на двадцатое место, а так постоянно болтавшийся между двадцать пятым и сорок восьмым (ниже, правда, не опускался) – и вдруг седьмой? Да не после рутинной промежуточной сессии, а по итогам выпуска?
«Седьмой, ёлки-палки… – стучало в голове. – ёлки-палки, я седьмой… Разведка, не просто флот, а разведка! И уж точно не в шурупы!»
Его вынули из толпы и увлекли прочь из главздания, на лавочки под раскидистыми липами. Виталий почему-то плохо соображал и покорился тому, кто тянул его за рукав, – Фариду. По ступенькам он сошёл будто во сне, а потом как-то сразу без перехода оказался в курилке, перед Рихардом фон Платеном и Джаспером Тревисом.
– Молодчина, Щелбан! – Рихард протянул руку, и Виталий машинально её пожал. Хватка у чемпиона – теперь о чемпионстве можно было говорить открыто – была как всегда железная. – Реально молодчина, не ожидал увидеть тебя в десятке. Экипаж вырисовывается что надо.
Последние слова фон Платена, конечно же, были услышаны многими, и произнёс их Рихард отнюдь не случайно.
Он объявлял своё решение. Лидер формировал команду. Тогда и так, как считал нужным и правильным.
Тишина висела секунд пять, а потом в курилке громко и отчётливо зашептались.
«Рихард Шебалдина берёт…»
«Ну, конечно, седьмое место! Я б тоже взял!»
«Да они ещё вчера в буфете сидели, планы строили».
«Думаешь, заранее знал, что Щелбан в десятке?»
Виталий слушал всё это и плыл, плыл в хмельном сивом тумане. Он всё никак не мог до конца поверить в происходящее.
– Нахал ты братец, – сварливо сказал ему Джаспер Тревис. – Меня объехал!
– Ну, извини, – вздохнул Виталий, виновато улыбаясь. – Я сам не ожидал.
– Да всё равно молодца. Давай лапу!
Виталий крепко пожал протянутую руку.
За следующие полчаса он пожал ещё рук, наверное, двести. Поздравляли. Желали. Утверждали, что рады за него. Примерно в половине случаев даже более-менее искренне. Ну а в начале одиннадцатого на планшет пришла официальная депеша с результатами, подписями и пожеланиями. Руководство Академии и командование курса от души поздравляли курсанта Виталия Шебалдина с занятым итоговым седьмым местом и выражало непоколебимую уверенность, что Земле и Колониям лейтенант Шебалдин станет служить с тем же прилежанием и усердием, с каким учился все шесть лет.
«Вот ведь магия официальных документов, – думал Виталий, в очередной раз жадно перечитывая поздравление. – Стандартный же текст, у всех такой! И год назад был такой же, и два, и десять. Наизусть его знаешь. И всё равно, когда он адресован именно тебе – аж дух захватывает и переворачивается что-то внутри…»
День пролетел неожиданно быстро. Но по-тихому успели и отметить. Причём, как раз в момент, когда Шарафутдинов разлил, а остальные, включая Романова, Адмирала и ещё с десяток соседей Виталия по казарме и учебной группе как раз разобрали стаканы и приготовились к тосту, неожиданно пискнул замок, дверь открылась и в каптёрку вошёл офицер-воспитатель, майор Никишечкин. Понятное дело, возникла немая сцена с плохими предчувствиями. Но Никишечкин совершенно неожиданно проворчал: «Ну, что встали столбами? Налейте начальству!»
 
Воспитателю, разумеется, налили. «Ну, поздравляю! Особенно тебя, Шебалдин. Не ожидал, что в десятке финишируешь! Тебя, Адмирал, уж извини, в меньшей степени – для тебя десятка дом родной. С выпуском, господа офицеры!»
Впервые курсантов назвали офицерами.
Прежде чем уйти, Никишечкин не удержался, по-отечески наставил: «Закусывать! Не буянить! За пределами каптёрки не пить! Романов, после всего прибраться, запереть каптёрку и доложить дежурному по корпусу. После отбоя никаких фокусов и брожений, будут проверки. Всем ясно?»
Всем было ясно. И подвести офицера-воспитателя после такого было ну никак невозможно. Его и не подвели – во время ночной проверки учебная группа в полном составе храпела в казарме, а что воздух в ней казался спёртым – ну так выпуск же.
Проверяющие – офицеры и адмиралы – тоже когда-то были курсантами-выпускниками. Такое не забывается.
 
Глава третья
 
Процедура распределения вчерашних курсантов по действующим полкам Космофлота являлась наполовину лотереей, наполовину праздничным шоу. Кроме того, в общем и целом она наталкивала на мысли о работорговле давно минувших исторических эпох – в том смысле, что от личного желания самих распределяемых зависело очень мало.
От чего на самом деле зависело решение выпускной комиссии, курсанты вообще не знали. Безусловно, на решение влияли личные и профессиональные навыки распределяемых, но далеко не всегда и не скажешь, что впрямую. Хороший стрелок легко мог угодить вовсе не в стрелки, а, к примеру, в заправщики, хотя справедливости ради следовало согласиться: чаще хороший курсант-стрелок распределялся всё-таки в подразделения, так или иначе связанные именно со стрельбой. Будущих космолётчиков учили много чему: водить корабли, большие и малые; прокладывать курс вручную, без космогаторских компьютеров, но, разумеется, с доступом к картографическим базам и мощным судовым вычислителям; учили чинить вышедшее из строя оборудование и приборы; вести огонь из всех мыслимых и немыслимых видов оружия (к некоторым слово «огонь» и применить-то толком было нельзя); учили выживать с минимумом снаряжения на безлюдных землеподобных планетах (на планетах, где человек не мог пребывать без скафандра, с аварийным выживанием, как правило, было совсем уж худо); учили полевой и пустотной медицине, чтобы любой офицер Космофлота везде и всегда был в состоянии оказать первую помощь, а буде возникнет нужда – и роды принять, и аппендицит кому-нибудь благополучно вырезать; учили разгадывать шифры, криптограммы и разнообразные практические головоломки; учили технике допроса и дознания; разумеется – рукопашному бою и бою с применением подручных предметов, как при действующей силе тяжести (без разницы – пониженной, нормальной или повышенной), так и в условиях невесомости; учили обиходным языкам Земли и Колоний, юридическому праву, основам экономической модели общества, в котором будущим офицерам предстояло жить и служить; психологии гражданского общества и психологии стада – перечислять можно было долго. Виталий Шебалдин не однажды размышлял на эту тему – почему их обучают в том числе и дисциплинам, на первый взгляд неспособным пригодиться в будущем. К определённым выводам Виталий не пришёл, но впечатление, будто Генштаб и преподаватели Академии сами толком не представляют, чему следует учить нынешних курсантов, возникло.
Впрочем, думал Виталий, гражданам виднее. Ему, выходцу из стада и ещё не гражданину, многое казалось странным, особенно поначалу.
Технически процедура распределения начиналась задолго до выпуска, не зря ведь досье на каждого курсанта велось подробно и скрупулёзно. Скорее всего, основную массу условно распределяли заранее и вели по обучению с учётом реальных способностей и пристрастий. Ближе к середине шестого курса уточнялись черновые списки, а незадолго до выпускных экзаменов персональные назначения окончательно утверждались руководством Академии и офицерами-воспитателями.