Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)
У Бекки брызнули гневные слезы.
— Так, значит, все это было заговором, организованным за сотни километров отсюда… О, это так жестоко! У страны не было никаких шансов!
— Ты, и Аделаида, и Джим дали ей самый лучший шанс, который у нее мог быть. Вы сделали все, на что способны храбрость, ум и воображение, но сила всегда побеждает. У кого много силы, тот и берет верх.
— Неужели так всегда? И нет надежды ни на что, кроме силы?
— Не всегда, но какое-то время. Затем в системе появляются трещины, центр теряет свою власть, а народ, будто опомнившись, решает, что отныне хочет сам нести ответственность за свою судьбу. Жизнь не статична. Понимаешь, Бекки, жизнь динамична. Все меняется. В этом ее красота…
Они остановились у конца колоннады. Люди на льду поставили последний росчерк своими метлами и, пятясь, как раки, двинулись к деревянному настилу на краю катка.
— А что же будет с Аделаидой? — продолжила Салли. — Однажды я познакомилась с экс-королевой Сардинии. Ее судьба была ужасна. Она жила одним прошлым, вовлекалась в безнадежные заговоры, чтобы вернуть себе трон. Окруженная безумными изгнанниками в истертых мундирах, она старела и все более ожесточалась, не зная и не чувствуя настоящей жизни. Надеюсь, что Аделаиде это не грозит.
— Мне кажется, я представляю себе, чем она может заняться, — ответила Бекки. — Она еще и сама этого не знает, но у меня есть предчувствие. Я помню, в первое утро переговоров, когда она зашла в зал заседаний, это был как выход артистки на сцену. Она моментально завладела их вниманием и удерживала его до конца… Она прирожденная звезда. Я бы совсем не удивилась, если бы она пошла в театр.
— Прекрасная идея! Джим писал бы для нее пьесы. А ты поступишь в университет. Так много всего нужно сделать, Бекки… Смотри — расставляют стулья для оркестра. Может, пойдем переоденемся для ужина?
Разговор с миссис Голдберг воодушевил Бекки. Она всегда мечтала стать именно такой женщиной, и она вдруг почувствовала, что это возможно; она почерпнула для себя надежду и смысл предстоящей долгой жизни. Когда Салли услышала, что Джим сотворил со свитером, который она ему связала, она так весело хохотала, как будто нет ни смерти, ни тьмы и весь мир — лишь блистающая игра радости и света.
Покинув колоннаду, Бекки медленно поднялась в комнату, где отдыхала мама. Скоро они будут сидеть за столом в столовой, и, возможно, к ним присоединится Джим. Через день-другой сможет подняться и Аделаида. Она будет еще долго выздоравливать: о коньках ей и думать нечего, впрочем, то же самое пока и Бекки, а так хотелось стать на лед и легко заскользить по нему… попробовать, по крайней мере.
Погруженная в мечты, она повернула в длинный и тихий больничный коридор, в конце которого находилась ее комната, в трех дверях от комнаты Аделаиды. Пока она шла мимо черной лестницы, появилась сестра с полотенцами под мышкой и быстро пошла по коридору. И вот, может быть, потому, что Бекки была настроена спокойно и с интересом ко всему, что ее окружало, или потому, что Джим в свое время так живо описал ей Кармен Руис, или просто ей так повезло, но что-то заставило ее обратить внимание на эту сестру, идущую в нескольких метрах впереди: ее туфли.
Такие поношенные и грязные!
В этом храме гигиены… И конечно, ее чепчик сидел косо, словно она только что…
Бекки набрала воздуху и попробовала громко позвать на помощь:
— Hilfe! Zu Hilfe! [89]
Но больные ребра не дали ей сделать это; , из ее горла раздался лишь хриплый возглас. Сестра услышала, мгновенно повернулась, уронила полотенца и бросилась на нее, как дикий зверь. Бекки заметила ножницы — высоко поднятые острые лезвия, увидела накрашенные пунцовые губы, оскаленные зубы и инстинктивно дернула ручку соседней двери — шмыгнуть куда угодно, спрятаться, спастись…
Она влетела в темную комнату, пропахшую карболкой. Растянулась на скользком полу, попыталась отползти от двери… Женщина, влетевшая вслед за ней, споткнулась о ноги Бекки и, потеряв равновесие, тоже упала, но тут же замахнулась ножницами и начала наносить удары. Бекки извивалась и уворачивалась и вдруг почувствовала, что лезвие застряло, пригвоздив к полу край ее рубашки. Она схватила женщину за волосы — спутанные, сальные, как за гриву одичавшей лошади, и ее стало мотать из стороны в сторону, но Бекки упорно держалась, пока не почувствовала, что та выдернула ножницы из пола, и тогда она схватилась за край лабораторной скамьи над собой, и подтянулась, не обращая внимания на боль, пронзившую сломанные ребра… Но скамья не была привинчена к полу. Она покачнулась и встала на попа, что-то соскользнуло, разлилось, упало и разбилось, и потом тяжелый край скамьи начал склоняться над ней все ниже и ниже, и Бекки поняла, что он переломает ей ноги, а Кармен Руис снова подскочила к ней с этими ужасными ножницами…
И тут скамья окончательно перевесилась, и ее тяжелый край ударил женщину по шее, как гильотина. Сбил и придавил ее к полу. Ножницы остановились в сантиметре от горла Бекки, и потом последовала тишина, только какая-то жидкость продолжала капать.
Бекки не могла пошевелиться.
Ее ноги были придавлены к полу неподвижным женским телом. Голова Кармен лежала у нее на коленях, вывернутая под таким неестественным углом, что Бекки стразу поняла: убита. Край тяжелой дубовой скамьи все еще покоился на шее несчастной испанки. В груди Бекки волнами ходила боль — еще сильнее, чем прежде: она даже не могла набрать воздуху, чтобы застонать.
Кто-то обязательно должен прийти.
Левая рука Бекки была заложена за спину, но правая рука лежала на коленях рядом с щекой Кармен. Щека была мокрой, лицо женщины было покрыто слезами. Невольно Бекки попыталась стереть их.
О эта боль! Она была безумной… Бекки то приходила в сознание, то снова теряла его. Казалось, что это сон, какой-то изнурительный кошмар. Далекие видения наплывали, как картинки в волшебном фонаре, расцветали, увядали и таяли, превращаясь одна в другую… Она представила себе, как Кармен Руис заходит в клинику и ищет раздевалку для сестер, находит чью-то форму, торопливо переодевается, изучает список пациентов, чтобы понять, куда ей идти. Она увидела принца Леопольда, бродящего по пустым коридорам дворца, из комнаты в комнату, окликающего слуг, которые испарились, — призраков своего детства. Она увидела игры, в которые играла с Аделаидой, оловянной принцессой, кости, шашки и шахматные фигуры, заброшенные, зарастающие пылью. Она увидела лавочников в Старом городе, подметающих битое стекло, заполнившее улицы; графиню Тальгау в трауре, ее сильное широкое лицо, омраченное печалью, медленные руки, упаковывающие пожитки графа; и студентов «Рихтербунда», собирающихся в кафе «Флорестан» в безмолвном ожидании новостей о Карле и Густаве и других, тех, кто погиб. Она представила немецкого генерала — теперь уже, наверное, губернатора провинции, или как там они его назовут: проницательный, учтивый, безжалостный человек — так нарисовало ей воображение — созывает представителей власти во дворец и заново распределяет обязанности. Она увидела смотрителя фуникулера, наблюдающего за тем, как работники вытаскивают большое бревно из-под колес вагона. Она увидела, как открываются конторы, клерки затачивают карандаши, официанты смахивают белоснежными салфетками воображаемые крошки, дочери становятся по линейке, чтобы поцеловать дорогого папочку, зерна кофе поджариваются, хлеб печется и пиво пенится в глиняных кружках. Она представила себе пустой флагшток, на который никто старается не смотреть, и новые газеты, появившиеся на прилавках, которые оживленно раскупают и с удовольствием прочитывают.
Она увидела молодого человека верхом на лошади, с рукой на перевязи, скачущего по лесной дороге. Она увидела гиганта с руками в шрамах и темными усами, как он передает свой полевой бинокль товарищу и указывает вниз сквозь сосны на маленький форт, укрытый снегом. Она увидела пещеру в горах, огонь мерцает, винтовки выстроены в ряд у скалы, старинный флаг отливает красным светом.