Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)

— Нет… Нет.
Их деймоны разошлись. Лорд Азриэл опустил руку и сильными пальцами ухватил мех барса. Потом повернулся к ней спиной и, не сказав ни слова, пошел прочь. Золотая обезьяна вспрыгнула на руки к миссис Колтер и с тихим плачем протягивала лапы к уходившему зверю. Лира увидела, что лицо миссис Колтер блестит от слез; слезы были настоящие.
Потом ее мать повернулась и, вздрагивая от безмолвных рыданий, стала спускаться по склону.
Лира холодно смотрела ей вслед и, когда она скрылась из виду, подняла глаза к небу.
Под сводом его висел дивный город.
Безмолвный и безлюдный, он словно только что родился и ждал обитателей — или спал и ждал, чтобы его разбудили. Солнце того мира светило в этот, оно золотило руки Лиры, растапливало лед на меховом капюшоне Роджера, пронизывало насквозь его бледные прозрачные щеки, блестело в открытых невидящих глазах.
Ее душило горе. И гнев — она готова была убить отца; если бы она могла вырвать у него сердце, то сделала бы это не задумываясь. Сотворить такое с Роджером. И с ней — обманул ее… Как он посмел?
Тело Роджера все еще лежало у нее на руках. Пантелеймон что-то говорил, но голова у нее пылала, и она не слышала его, пока он не впился кошачьими когтями в ее руку. Она моргнула.
— Что? Что?
— Пыль! — сказал он.
— О чем ты говоришь?
— Пыль. Он хочет добраться до источника Пыли и уничтожить его, да?
— Так он сказал.
— А Жертвенный Совет, и церковь, и Больвангар, и миссис Колтер, они тоже хотят ее уничтожить, да?
— Да… Или чтобы она не действовала на людей… Ну?
— Если все они думают, что Пыль плохая, значит, она хорошая.
Лира не ответила. У нее перехватило горло. Пантелеймон продолжал:
— Мы слышали, что они говорят о Пыли, они боятся ее, и знаешь? Мы им верили, хотя видели, что дела их неправильные, жестокие и злые… Мы тоже думали, что Пыль плохая, раз они так говорят — ведь они взрослые. А если это не так? Если она…
Лира закончила одним духом:
— Да! Если она хорошая…
В его зеленых кошачьих глазах отражалось ее волнение. У нее кружилась голова, будто весь мир поворачивался под ногами.
Если Пыль хорошая… Если ее надо искать, если надо радоваться ей и лелеять ее…
— Мы могли бы пойти за ней, Пан! — сказала она. Это Пантелеймон и хотел услышать.
— Мы могли бы прийти туда раньше него, — договорил он.
Оба умолкли, вдруг осознав огромность задачи. Она подумала о том, как малы они в этой огромной и величественной вселенной, как ничтожно их знание о ее необъятных тайнах.
— Мы сможем, — настаивал Пантелеймон. — Смотри, сколько мы прошли, правда? Мы сможем.
— Мы будем одни. Йорек Бирнисон больше не поможет нам. И Фардер Корам, и Серафина Пеккала, и Ли Скорсби — никто.
— Значит, сами. Неважно. Мы ведь не одни, как…
Она понимала, что он хотел сказать: как Тони Макариос; как одинокие деймоны в Больвангаре; мы — одно существо; нас двое, и мы одно.
— И у нас есть алетиометр, — сказала она. — Да. Мы пойдем туда и будем искать Пыль, а когда найдем, мы поймем, что надо делать.
Тело Роджера лежало у нее на руках. Она бережно опустила его на снег.
— И мы это сделаем, — сказала она.
Лира повернулась. Позади были боль, смерть, страх, впереди — сомнение, опасность и необъятная тайна. Но их было двое.
И Лира со своим деймоном отвернулась от мира, где они родились, подняла глаза к солнцу и взошла на небо.
  
Филип ПУЛМАН
 
ЧУДЕСНЫЙ НОЖ
   
Глава первая
 
КОШКА И ОКНО ПОД ГРАБАМИ
 
Уилл потянул мать за руку и сказал:
— Ну пойдем же, пойдем…
Но его мать медлила. Она все еще была напугана. Уилл окинул взглядом узкую улочку и сплошные ряды домиков вдоль нее — перед каждым домиком был крохотный палисадник за оградой из барбарисовых кустов, а лучи заходящего солнца сверкали на оконных стеклах с одной стороны улицы, оставляя другую в тени. Надо было торопиться. Скоро люди поужинают, их дети отправятся на прогулку и будут глазеть на них, обмениваясь замечаниями. Мешкать было опасно, но, как всегда, он мог только уговаривать ее.
 
— Мам, давай заглянем к миссис Купер, — сказал он. — Смотри, вот ее дом.
— К миссис Купер? — с сомнением откликнулась она.
Но он уже звонил в дверь. Для этого ему пришлось поставить сумку, потому что он не хотел отпускать руку матери. Он понимал, что двенадцатилетний мальчишка, вцепившийся в мамину руку, выглядит странно, однако у него не было выбора.
Дверь отворилась, и на пороге возникла сгорбленная фигура хозяйки — от нее по-прежнему пахло лавандой, как в те времена, когда Уилл приходил к ней брать уроки игры на фортепиано.
— Кто это? Уильям? — произнесла старушка. — Я не видела тебя больше года. Что тебе нужно, милый?
— Пожалуйста, разрешите мне и моей маме войти в дом, — твердо сказал он.
Миссис Купер взглянула на женщину со сбившейся прической и неуверенной улыбкой на устах, а потом на мальчика — в глазах его блестели решимость и отчаяние, губы были плотно сжаты, а подбородок выдвинут вперед. И тут она увидела, что миссис Парри, мать Уилла, подвела тушью только один глаз, забыв о втором. На это не обратила внимания ни она сама, ни ее сын. Что-то было неладно.
— Ну что ж… — сказала она и отступила в сторону, освобождая проход в узком коридоре.
Прежде чем закрыть дверь, Уилл посмотрел в оба конца улицы, и миссис Купер заметила, как крепко миссис Парри держится за руку своего сына и как бережно он направляет ее в гостиную, где стояло пианино (понятно, что других комнат он и не знал); а еще она заметила, что от платья миссис Парри слегка отдает плесенью, словно оно чересчур долго пролежало мокрым в стиральной машине, и подивилась тому, как похожи они оба, когда мать и сын сели на диван и вечернее солнце осветило их выступающие скулы, широко расставленные глаза, прямые черные брови.
— В чем дело, Уильям? — спросила старушка. — Что случилось?
— Моей маме нужно пожить у кого-то несколько дней, — ответил он. — Сейчас я не могу ухаживать за ней дома. Но это не значит, что она больна. Она просто немножко расстроена и взволнована, и у нее мысли путаются. За ней совсем нетрудно присматривать. Ей просто нужен кто-то, кто будет с ней ласков, а лучше вас я никого не смог придумать.
Женщина смотрела на своего сына так, будто не понимала, о чем идет речь, и миссис Купер заметила у нее на щеке синяк. Уилл не сводил глаз с миссис Купер, и на его лице было написано страдание.
— И тратиться вам на нее не надо, — продолжал он. — Я взял с собой кое-какую еду — по-моему, этого вполне хватит. Вы и сами можете пользоваться, мама не станет возражать.
— Но… я не знаю, стоит ли мне… Разве ей не нужен врач?
— Нет! Она не больна.
— Но должен же быть кто-нибудь, кто мог бы… Я имею в виду, у вас же наверняка есть соседи или кто-то из родственников…
— У нас нет родственников. Мы одни. А соседи очень заняты.
— А как насчет социального обслуживания? Я не отказываю тебе, милый, только…
— Нет! Нет. Ей просто нужно чуть-чуть помочь. Сам я сейчас не смогу за ней смотреть, но долго это не протянется. Я должен… Мне надо кое-что сделать. Но я скоро вернусь и заберу ее обратно домой, обещаю. Вы не успеете от нее устать.
Мать смотрела на сына с таким доверием, а он обернулся и ответил ей такой теплой, ободряющей улыбкой, что миссис Купер не нашла в себе сил ему отказать.
— Ну что же, — сказала она, поворачиваясь к миссис Парри. — Я думаю, денек-другой ничего не значит. Вы можете занять спальню моей дочери, милая: она в Австралии, и эта комната ей больше ни к чему.
— Спасибо, — сказал Уилл и поднялся на ноги, точно спешил поскорее уйти.
— Куда же ты сейчас собираешься? — спросила миссис Купер.
— Я поживу у приятеля, — ответил он. — Буду звонить так часто, как только смогу. Ваш телефон у меня есть. Все будет хорошо.