Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)

Но едва она попала в кафе, все внимание устремилось на нее. Студенты «Рихтербунда» наговорили ей столько комплиментов, стараясь при этом не краснеть, что сама Бекки беспрерывно смущалась и краснела. Наконец появился Карл фон Гайсберг. Джим представил их, и тут Бекки смутилась еще больше. Студент так церемонно поклонился и поцеловал ей руку, что ей почудилось, он дурачится; но в следующий миг она поняла, что он абсолютно серьезен и вовсю старается быть любезным, подавляя естественную застенчивость. А она чуть не рассмеялась над ним!
— Как дела, ребята? — спросил Джим.
— Я прошелся по всем гостиницам, — сказал один из студентов. — Там куча журналистов. Я нашел пять женщин, путешествующих в одиночку, но трем из них перевалило за семьдесят, а две другие — сестры-инвалидки, приехавшие в Андерсбад лечиться. Они выбрались в столицу, чтобы посмотреть на коронацию, потом отправятся обратно на воды.
— Продолжай искать. Что у тебя, Густав?
— Я был в газетном архиве. Там почти ничего нет о женитьбе принца Леопольда, но цензор все равно запретил бы об этом печатать. Я смог найти лишь статью о его гибели. Он был убит кабаном невдалеке от охотничьих угодий Риттервальда. Единственный свидетель — охотник, который был с принцем, старый слуга по имени Буш. Я думаю, мы могли бы пойти и поговорить с ним, если он еще жив.
— Можно попробовать. Ганс?
— Мы с Фридрихом обдурили Глатца! Мы слышали, что он хотел сорвать завтрашний визит королевы в горное училище. Так вот, мы сказали ему, что планы изменились и она поедет в консерваторию. Пусть послоняется там со своей толпой буянов, пусть посмеются сами над собой, если им так приспичило!
— Отлично! А какие у вас планы насчет самой коронации, Карл?
Карл прочистил горло, мельком взглянул на Бекки и начал описывать, как они собирались охранять путь королевского кортежа. Через пару минут он забыл о своей стеснительности, заговорил четко и убедительно, и Бекки увидела в нем еще одного лидера, еще одного Джима: более сдержанного, менее деятельного, может быть, даже менее опытного, но такого же сильного.
— Проблема в том, что нас мало, — закончил он. — Человек шестьдесят, в крайнем случае шестьдесят три, не больше. И конечно же, наше единственное оружие — шпаги. Устав университета разрешает их носить. Но ни у одного из нас нет пистолета.
— Хотела бы я присоединиться к вам! — воскликнула Бекки.
— А вы умеете стрелять? — спросил кто-то.
— Уверена, что смогла бы, если бы попробовала.
— Я научу, — предложил другой студент. — Сейчас делают такие маленькие, изящные пистолетики, которые можно носить в сумочке. Я видел.
Бекки с любопытством посмотрела на него.
— С чего вы взяли, что мне нужен изящный пистолетик? — спросила она. — Да я лучше стану пиратом и буду стрелять из пушки. В любом случае мне надо быть с королевой, я нужна ей. Я буду ждать вас.
— Надеюсь, мы вам не понадобимся, — сказал Карл. — Если нам придется вмешаться, значит, все пошло совсем вкривь.
— Хватит, — сказал Джим. — Вы сделали все, что могли. Пойдем выпьем пива. Следите за гостиницами и в особенности за железной дорогой…
Позже, когда Джим и Бекки шли обратно через мост, Бекки спросила:
— Ты действительно думаешь, что на коронации что-то случится?
— Да. Не хочу, но все время об этом думаю. Такое впечатление, что ты тоже.
— Я?
— Все эти твои разговоры о пушках и пиратах. Ты кровожадная по природе, верно?
— Не знаю, — честно ответила Бекки. — У меня никогда не было шанса это выяснить. Но я уверена, что, если бы надо было сражаться, я бы смогла. Я бы не сдалась, не задрожала бы, не заплакала и не упала в обморок. Люди думают, что девушки не могут быть храбрыми, но мне хотелось бы разок себя испытать… Всего разок, чтобы только понять, что это значит — рисковать жизнью и стоять насмерть. У меня нет желания никого убивать, просто я хочу понять себя, трусиха я или нет. Никогда не узнаешь наверняка, пока не попробуешь.
— Я не думаю, что женщины менее храбры, чем мужчины. Я знаю Салли, то есть миссис Голдберг. Думаю, я мог бы тебе довериться в схватке.
 
— Почему?
— Просто догадка. Знаешь, а ты произвела впечатление на Карла фон Гайсберга.
— Правда? О, хм. Они… они кажутся очень толковыми ребятами, эти рихтербундовцы…
— Лучших я не мог найти. Особенно Карл… Поневоле задумаешься о том, сколько я потерял оттого, что никогда не был студентом. Хорошая жизнь в университете — песни, пирушки, драки и так далее. Когда все это закончится, можно будет заняться философией, конечно, если у меня хватит терпения.
Вечером, когда Бекки вернулась в свою комнату, Джим вышел прогуляться по дворцовому саду. Стояла безлунная ночь, и тишина аллей освещалась мириадами звезд. Джим прохаживался по гравийным дорожкам между темными живыми изгородями. Красота ночи опьяняла его. Над каменной террасой он мог видеть окно Аделаиды, в которую был безнадежно влюблен. Он остановился и какое-то время смотрел, потом вышел из сада в парк, заросший густой травой и постепенно переходящий в лес.
Он бесцельно бродил по траве, все больше удаляясь от дворца. Тишина была настолько абсолютной, что ему казалось, что он — единственное в мире живое существо.
И вдруг раздался звук, от которого его кровь похолодела. Это был мужской крик. Он без предупреждения раздался из тьмы и так же внезапно прервался.
Джим никогда не испытывал такого ужаса. Силы мгновенно покинули его мышцы, его затошнило от страха. Это был больше чем крик, это был вопль мучения, стон бесконечной боли. Он вцепился в трость, которую захватил с собой, заставив себя стоять прямо и понять, с какой стороны раздался звук. Со стороны леса? Может, это было какое-то ночное животное или сова, в общем, то, на что можно не обращать внимания?
Но нет. С трудом переводя дыхание, он тихо направился туда, откуда донесся крик, в сторону небольшой заросли дубов на краю откоса. Прижимаясь к земле и чувствуя себя лучше от того, что он делал что-то, он пробрался поближе и прислушался, собрав всю свою храбрость, приготовившись к удару, — но ничего не произошло. Он подобрался к ближайшему дереву и положил руку на ствол, продолжая прислушиваться, но ничего не услышал.
Он постучал по стволу своей тростью. Никакой реакции.
Он пошел дальше, вглядываясь в каждую тень. Ничто не двинулось; тени были всего лишь тенями; там не было ничего, что могло бы принести ему вред, и никого, кто мог бы издать тот крик.
Осторожно он вышел из зарослей дубов и огляделся. Ничего: звезды, тишина, тени.
Он слабо, протяжно свистнул и пошел спать.
В последний вечер перед коронацией весь дворец и весь город наполнились суетой и приготовлениями. На дворцовых кухнях кондитеры заканчивали сдобные и глазурные башни, которые должны были украшать стол во время банкета, а в ледяном доме резчик торопливо превращал огромную глыбу льда, привезенную из Санкт-Петербурга еще зимой, в подобие собора. Но если день выдастся жарким и лёд подтает, он быстро трансформирует его в морщинистую Эштенбургскую скалу с фуникулером и маленьким флагом.
В конюшнях кормили и поили лошадей, причесывали им гривы и заплетали хвосты. Экипаж отдраили, смазали, отполировали и заново позолотили, поменяли колеса и набили сиденья свежим конским волосом. В городе подметали и мыли улицы, поливали и подрезали цветы на окнах, и каждое окно на пути королевского экипажа было отполировано до блеска. В Стралицком парке рядом с озером Лилий группа неаполитанских пиротехников устанавливала все необходимое для фейерверка. В кафедральном соборе репетировал хор. Оркестр оперного театра повторял программу для коронационного бала, включая, конечно, «Андерсбадский вальс» Иоганна Штрауса-младшего. Дворцовые стражники маршировали и отдавали честь энергичнее обычного, а рацкавийская полиция патрулировала улицы, подкручивая усы и важно хмурясь. В каждой гостинице, кафе и пивном погребке хозяева и повара проверяли запасы пива, вина и дичи. В барах и маленьких кафе корреспонденты со всей Европы — и даже несколько из Америки — собирали местные сплетни и информацию для статей своим обычным способом, то есть общаясь с завсегдатаями за рюмкой виски и водки.