Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)

— Мне пора. — Голдберг поднялся. — Моррис, мисс Локхарт останется и поговорит с Ребеккой.
Он кивнул Салли, которая, как всегда, поразилась порывистости журналиста, его внезапным переменам от теплого к холодному, от дружественного до сдержанного, от резкого до ранимого. Но как только за ним закрылась дверь, она почувствовала странную слабость.
Ребекка села за стол рядом с Салли. Она была немного странной: на первый взгляд несколько угрюмой, медленно соображающей, с грубыми чертами, затем внезапно менялась, ее лицо оживало, на нем проступали ум и понимание, а потом также внезапно девушка опять впадала в оцепенение. В минуты просветлений она была красива, все остальное время напоминала обычную русскую еврейскую девушку-крестьянку, привыкшую к покорности и послушанию. Но в каком бы состоянии она ни находилась, ее глаза все время были сумрачны.
На смеси русского и идиша, которые переводил Катц, и на немецком, который Салли понимала, Ребекка рассказала свою историю.
Она приехала в Москву из штетла, из ужасно бедной еврейской общины в российской провинции. Ее отец был молочником. После того как во время одного из погромов вся ее семья была убита, Ребекка устроилась служанкой к богатому еврею, торговцу, который сделал карьеру благодаря взяткам и переехал из провинции в Москву. По мере того как девушка взрослела, она училась читать, показывала свой незаурядный ум, а также стала привлекать все большее внимание своего хозяина и в конце концов понесла от него. После чего этот крупный торговец потерял к Ребекке всякий интерес и уволил ее. Она попала в компанию студентов и художников, которые подрабатывали, позируя известным живописцам. Когда родился ребенок, она некоторое время жила со студентом по фамилии Семенов, социалистом, вскоре сосланным в Сибирь. Ребенок умер. Живя с Семеновым, Ребекка прониклась его идеями и начала заниматься самообразованием. Она очень много читала, в том числе и статьи Голдберга, появлявшиеся в различных запрещенных журналах.
Как и многие другие, она знала о темной личности по имени Цадик, этом паразитирующем существе, высасывавшем жизнь из тех, кто хотел покинуть страну. В штетле ходили невероятные слухи: что это не человек, а лишь груда плоти, которую оживил безнравственный раввин; что на службе у него состоит злой дух, которым он управляет с помощью магии, и тот исполняет все его приказания; что агенты Цадика заманивают в его дом юных девушек, где он пожирает их, чтобы поглотить их молодость и силу…
Салли вспомнила рассказ Голдберга об утопившейся в Амстердаме девушке. Да, действительно, в эти страшилки легко поверить.
По мере того как Ребекка продолжала рассказывать, уважение Салли к этой тихой, невзрачной, флегматичной девушке росло; оказалось, что она узнала московский адрес Цадика и устроилась на работу по соседству с ним.
— Мне хотелось подобраться поближе и самой взглянуть на него. Я отбросила предрассудки, потому что не верю в дибуков, големов  [75] и прочие сказки. Просто хотела выяснить, что все это значит. Я познакомилась с одной из его служанок. Узнала, что у Цадика дома по всей Европе, но большую часть времени он проводит в Амстердаме. Что говорит он на многих языках, но голландский, похоже, его родной. Пару раз видела, как его вывозят из дома. Он всегда передвигается по ночам. Огромный, просто невероятного размера. И парализованный. Он может говорить и двигать головой, но руки и ноги у него парализованы. Поэтому ему и нужна эта обезьянка, она всюду бегает за ним, спит у него в кровати. Вместо колокольчика, которым вызывают слуг, у него электрические звонки, и обезьяна сама на них нажимает. И у него есть один особый слуга — Мишлет, он делает все то, чего не может обезьяна, — умывает хозяина, одевает и так далее. Отвратительный человек. Поскольку он приближен к Цадику, то имеет власть над всеми остальными слугами и часто этим пользуется, особенно что касается женской прислуги. Все это мне рассказала одна из служанок. И о свисте тоже рассказала.
 
— О свисте? — прервала ее Салли.
Моррис Катц утвердительно кивнул.
— Я слышал этот свист. В Киеве, Бердичеве и других городах, когда толпа громит еврейские лавки и дома, она действует по свистку. Кто-то дает сигнал, и безобидная группа людей тут же превращается в обезумевшую толпу. Потом свист раздается снова, все останавливаются, и толпа рассасывается. Когда знаешь, что означает этот свист, ужасно его слышать. И он имеет отношение ко всему этому? — обратился Катц к Ребекке.
— Да, — ответила она. — Цадик диктовал письмо своему секретарю, которое затем должны были отправить в Белоруссию. В письме он описал, как действует эта система. Он диктовал на немецком, а секретарь переводил на русский. Но Цадик никому не доверяет, поэтому попросил другого человека на всякий случай перевести обратно, что написал секретарь. Служанка все слышала. А потом… она выкрала письмо и принесла мне. Оно у меня с собой.
Катц улыбнулся улыбкой человека, гордого достижениями своего товарища. Салли поймала себя на мысли, что очень бы хотела, чтобы и ей кто-нибудь так улыбнулся; но Ребекка опустила глаза, словно ей было стыдно. Затем продолжала:
— Но потом Цадик узнал, что служанка кому-то все рассказала, и наказал ее. Он отдал ее Мишлету… Не знаю, что тот с ней сделал, но я ее больше не видела. А я знаю, что у Цадика практикуются ужасные наказания. Одного из слуг высекли кнутом. Сейчас такого уже не бывает даже в тюрьмах. Слуга, конечно же, умер. Но никто и не подумал остановить пытку.
Она прервалась на секунду отхлебнуть чая и потом продолжила:
— Я дружила с той служанкой и как-то хотела отомстить за нее. Я знала, что Цадик вскоре собирается в путешествие и что у меня не много времени, поэтому я вломилась к нему в дом и… Даже не знаю, что собиралась сделать. Его багаж стоял в прихожей. Но когда я обнаружила его, уже сработала сигнализация. Отовсюду сбежались люди, они схватили меня и отвели в подвал.
Она снова замолчала. Лицо ее ничего не выражало. Салли потянулась через стол и взяла Ребекку за руку. Девушка крепко сжала ее пальцы.
— Через какое-то время, наверное, они решили, что с меня хватит, и выкинули на улицу. Я не видела Цадика — ни тогда, ни после этого. Так что моя затея провалилась. Разве что…
Раздался стук в дверь, и она замолчала. Салли, державшая руку Ребекки, почувствовала, что девушка задрожала, и покрепче сжала ее пальцы. Все сидели не шевелясь.
Кто-то кричал снаружи, но на каком языке, Салли не могла разобрать; затем раздались шаги в прихожей, и кухонная дверь открылась. Моррис Катц прошептал едва слышно:
— Полиция! Быстро, подвал там…
Он захлопнул дверь на кухню и отдернул занавеску за креслом-качалкой. Во входную дверь ломились все громче, из-за нее слышались крики:
— Открывайте! Полиция!
Катц пропустил Салли и Ребекку вперед.
— Вниз! — скомандовал он.
За занавеской оказалась дверь, метр в высоту. Катц распахнул ее, и они увидели ступеньки, уходящие в темноту. Салли нагнулась и последовала за Ребеккой вниз, но тут раздался треск снаружи.
— Входная дверь… — бросила Салли, обернувшись.
Но увидела лишь Катца, который приложил указательный палец к тубам и закрыл за ними дверь.
Салли нащупала руку Ребекки, и они вдвоем присели на узкие ступеньки в темноте, прислушиваясь к происходящему снаружи.
Грубый голос сказал:
— Мистер Моррис Катц, мы полагаем, вы укрываете преступника.
Катц разразился тирадой на идише, но мужчина прервал его:
— Хватит! Я ищу человека по имени Голдберг. Он здесь?
Салли сжала руку Ребекки. Она подумала, что искали ее.
— Нет, его здесь нет, — ответил Катц. — А у вас есть ордер на обыск?
Послышался шелест бумаги.
— Удовлетворены? Констебль Багли, посмотрите наверху. А я поищу здесь. Вы знали, что укрываете преступника, мистер Катц? Не просто преступника — убийцу. На родине его ждет смертный приговор. Не знаете, что делают в Венгрии, мистер Катц? Вешают? Или у них гильотина?