Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)
Он подвел ее к задней двери, вскочил на подножку и открыл дверь, потом, наклонившись, поднял ее и провел в маленький отсек. Это был миниатюрный вариант того, что она видела в машинном отделении локомотивов — правда, здесь раскаленная докрасна топка стояла сбоку. Система управления также несколько отличалась: котел подавал пар не как в локомотивах, к поршням, а в различные секторы внутри вагона, обозначенные: «Камеры, 1-я — 20-я», «Левый борт» и «Правый борт».
Там, где в обычном локомотиве стоял котел, здесь был узкий проход, который вел в самое сердце агрегата. Оно было ярко освещено электрической лампой.
— А где же котел? — спросила Салли.
— О, котел — это и есть главный секрет. Он совершенно иначе выглядит, чем обычные котлы. Это шедевр инженерии. Видите, он гораздо более плоский и более компактный, чем обычно, — ведь нужно было место для комплексной боевой системы. Только здесь он мог быть выполнен с таким совершенством.
— Стрелок сидит здесь? — спросила Салли. И с удивлением отметила, как тверд ее голос.
— О, нет. В самом центре. Пройдите вот здесь.
Двигаясь очень ловко, несмотря на всю свою массивность, он боком пробирался по проходу впереди нее. Им пришлось сделать четыре-пять шагов до отсека, в котором мог поместиться только один человек; здесь стояло вращающееся кресло, перед ним была приборная доска полированного красного дерева со множеством рычагов и переключателей. Над головой сияла электрическая лампа. От кресла по обе стороны отсека уходили в темноту металлические стеллажи, и Салли удалось разглядеть ряды отверстий, одно над другим, и в каждом — поблескивающие патроны. Было чудовищно жарко.
— Но как стрелок видит, что делается снаружи? — сказала она.
Он протянул руку и нажал рукоятку, которую она не заметила. С потолка неслышно соскользнула широкая трубка с закрытым тканью глазком.
— Система зеркал в трубке позволяет ему видеть через фальшивую трубу на крыше, что происходит вокруг. Поворачивая эту трубу хоть на триста шестьдесят градусов, он может видеть, и прекрасно видеть, решительно все. Это мое собственное изобретение.
— Словом, все готово, можно открывать огонь? — сказала она.
— О да! Завтра утром мы проводим испытания на полигоне для гостя из России. Вы можете поехать со мной. Заверяю вас, ничего подобного вы никогда не видели. Я хочу показать вам систему труб, Салли, — вокруг этого отсека всего проложено семь километров труб! Стрелок сообщается с инженером с помощью сигнального телеграфа, контролирует схему огневых точек с помощью вот этих рычагов, видите? Вот это машина Жаккарда, она соединена с огневыми трубками, так называемыми паровыми ружьями, и инженер, выбрав схему по этой диаграмме, согласно инструкциям, полученным по телеграфу, может стрелять в любом из тридцати шести направлений. Салли, ничего подобного этому оружию не было со дня сотворения мира. Это самый прекрасный проект, созданный человеческим разумом…
Она на минуту остановилась, от жары кружилась голова.
— И боевые припасы подготовлены? — спросила она.
— Да. Все подготовлено. В любую минуту можно открыть огонь.
Он стоял торжествующий, положив руку на спинку вращающегося кресла, на том единственном кусочке пола, который оставался свободным в этом отсеке. Она стояла у входа в отсек, и вдруг великая холодная ясность охватила ее, ощущение свободы и облегчения. Это и был тот миг, ради которого она пришла сюда.
Она открыла сумку, вынула свой маленький бельгийский пистолет из тонкого клеенчатого пакета, в котором его хранила, и взвела курок.
Беллман услышал щелчок. Он перевел глаза на ее руку, потом снова взглянул на нее. Она смотрела ему прямо в лицо.
Лицо Фреда под дождем; его голые руки там, при свете свечи; его смеющиеся зеленые глаза…
— Вы убили Фредерика Гарланда, — сказала она, во второй раз за эту ночь.
Беллман открыл рот, но она подняла пистолет чуть выше и продолжала:
— И я любила его. Как вам пришло в голову, что вы можете заменить мне его? Сколько бы я ни жила, ничто на свете мне его не заменит. Он был храбрый и добрый, и он верил в людей, в добро, мистер Беллман; он понимал вещи, каких вам никогда не понять, — порядочность, демократизм, справедливость, честь. Все, что вы говорили мне в вашем кабинете, приводило меня в ужас, я почувствовала, что заболеваю, — мне померещилось на минуту, что вы правы… что все на свете, люди, мир таковы, как вы говорите. Но нет, вы не правы… вы заблуждаетесь. Вы можете быть сильным, и хитроумным, и влиятельным, вы можете считать, что правы в своих суждениях о том, как устроен мир, но вы заблуждаетесь, потому что вы понятия не имеете, что такое преданность, что такое любовь, вам никогда не понять таких людей, как Фредерик Гарланд…
Его глаза, устремленные на нее, пылали неистовой злобой, но она собрала последние силы и смотрела прямо ему в лицо и не отвела глаз.
— И совершенно неважно, как вы были могущественны, — продолжала она. — Неважно, что вы держали под контролем весь мир и строили школы, больницы и спортивные площадки, так как решили, что только это и нужно, и пусть бы все стали здоровыми и зажиточными и в каждом городе мира стояли бы ваши статуи — вы все равно заблуждаетесь, потому что мир, который вы хотите создать, основан на страхе, обмане, убийстве и лжи…
Он шагнул к ней, вскинул свой огромный кулак. Она не сдвинулась с места и подняла пистолет выше.
— Не шевелитесь! — Ее голос опять дрожал, и она левой рукой поддержала правую, чтобы тверже держать пистолет. — Я пришла сюда, чтобы получить деньги моего клиента. Я сказала вам, когда мы встретились в первый раз, что получу их, — и я их получила. Выйти за вас! Ха-ха-ха! Да как вы посмели помыслить, что стоите так много? На свете был только один человек, за которого бы я вышла замуж, и вы убили его. И я…
Она захлебнулась подступившим рыданием при мысли о Фредерике. Беллман стал смутным пятном за пеленой нахлынувших слез; она чувствовала Фредерика рядом с собой и прошептала: «Я все хорошо говорила, Фред? Я все сделала правильно? А теперь я иду к тебе, любовь моя…»
Она направила пистолет на стеллажи с патронами и спустила курок.
Когда раздался первый взрыв, Джим цеплялся одной рукой за ограду, его другая рука опиралась на плечо Макиннона. Они шли вдоль ограды, так как охранник не пожелал выйти из сторожки. Дождь хлестал по лицу, словно тысячи хворостин.
Сперва они услышали глухой удар, похожий на гром. Через секунду-другую последовал второй, более мощный взрыв; проливной дождь не позволял ничего разглядеть, но вдруг слева от них из-за покоробившейся створы железных ворот стоявшего в стороне от всех прочих здания вырвался мощный язык огня.
Тотчас затрезвонили колокола. Из ближайшего освещенного строения выбегали люди, но сразу же кинулись обратно, как только раздался целый залп взрывов меньшей силы, чем два первых.
— Это сделала она, — сказал Джим. — Она раз несла все это вдребезги. Я знал, что она задумала что-то безумное… О, Салли, Салли…
Депо № 1 рушилось на глазах. Стены кренились. Медленно сникавшие языки огня и свет фонариков, с которыми опять появившиеся люди толпились поодаль, давали возможность хоть что-то увидеть. По громким вскрикам, воплям, по паническому состоянию людей Джим понял, что они со страхом ждут новых взрывов. Воздух гудел от колокольного набата, вскоре к нему прибавился истошный вой сирены. Джим потряс Макиннона за плечо.
— Пойдем назад, они открывают ворота, смотри… Мы найдем ее, Макиннон, мы ее вытащим.
Он повернулся и поскакал к воротам на одной ноге, словно хромой бес. Макиннон колебался, скуля от страха, потом собрался с духом и последовал за Джимом.
Затем были три часа полного безумия. Три часа розысков среди расколотых почерневших балок, разлетевшихся во все стороны искореженных рельсов, кусков металла и разбитого кирпича, обгоревшего дерева, обгоревших рук, суставов пальцев с ободранной кожей и поломанными ногтями, три часа внезапно вспыхивающей надежды и медленно возрастающего груза отчаяния.