Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)
Мистер Уиндлсхэм не пошел к стоянке кебов в конце улицы. За углом его поджидала карета, он сел в нее, однако карета тронулась не сразу. Кучер ждал. Уиндлсхэм тем временем зажег фонарь и исписал пару страничек в своем блокноте. Но и после этого экипаж продолжал стоять. Минуту-две спустя из аллеи позади Бёртон-стрит появился человек в рабочей одежде и стукнул в окошко. Лошадь, уловив непривычный запах от его одежды — краска? скипидар? — дернула головой.
Мистер Уиндлсхэм опустил окно и выглянул.
— Все чисто, начальник, — сказал мужчина бесстрастно.
Мистер Уиндлсхэм выудил из кармана соверен и подал ему.
— Ну и хорошо, — сказал он. — Очень вам благодарен. Спокойной ночи.
Мужчина коснулся рукой кепки и исчез. Кучер отпустил вожжи, убрал тормоз, взмахнул кнутом, и карета покатила на запад.
Немного позже Фредерик, приподнявшись, посмотрел на Салли. Сейчас глаза у нее были сонные, но яркие-яркие, а губы мягкие.
— Салли, — спросил он, — ты выйдешь за меня замуж?
— Конечно, — сказала она.
— Она мне говорит «конечно»!.. Просто-напросто — «конечно»!.. И это после того, как столько времени…
— О, Фред, я же так люблю тебя! И так давно. И я так жалею… Я ведь считала, что если выйду замуж — или даже просто признаюсь, что люблю тебя, — то уже не смогу продолжать делать свое дело. Теперь я знаю, это было глупо… Но в ту ночь, когда убили Чаку, я поняла, что моя работа — это часть меня, но не я — часть ее. И я поняла, как ты мне нужен, необходим. А знаешь, когда я это поняла? В Библиотеке патентов…
Фредерик засмеялся. Она щелкнула его по носу.
— Не смейся, — сказала она. — Это правда. Такого, как ты, нет. Нет нигде в целом свете… О, я теперь стала другой, Фред. У меня не очень-то получается думать обо всех этих вещах и поступать правильно, пока еще нет, но я постараюсь. И у меня получится, обещаю тебе.
Они устроились на каминной решетке и шептались чуть слышно.
— А я говорил, что люблю тебя? — спросил он. — Я полюбил тебя с той самой минуты, как впервые увидел: ты шла по той ужасной дороге, вдоль кентского побережья, а за тобой — миссис Холланд. Ты помнишь палатку, в которой ты пряталась?
— Я помню все. О, Фред, как долго…
Он опять поцеловал ее, на этот раз очень нежно, и загасил свечу.
— Какие мы счастливые, — сказал он.
— Мы это заслужили, — прошептала она, лежа в его тесных объятиях.
Карета мистера Уиндлсхэма остановилась у дома 47 на Гайд-парк Гейт и, когда он вышел, свернула к конюшне позади особняка.
Он отдал слуге пальто и шляпу; минуту спустя его провели в просторный кабинет.
— Ну? — сказал Аксель Беллман, сидевший за письменным столом.
— Он там. В кухне на столе лежали карты. Конечно, они могли просто играть, но карты лежали так, словно кто-то показывал фокусы. Как только я вошел, она убрала их. А когда я закинул словечко о Шотландии, молодой человек непроизвольно бросил взгляд на лестницу.
— Все остальное готово?
— Все готово, мистер Беллман.
Тяжелое лицо финансиста чуть заметно изменилось, на нем появилось некое подобие улыбки.
— Очень хорошо, Уиндлсхэм. Хотите выпить со мной стаканчик бренди?
— Вы очень добры, мистер Беллман.
Беллман разлил бренди, оба взяли стаканы, и Уиндлсхэм сел, аккуратно расправив фалды фрака.
— Ну как, они попались на твое предложение? — спросил Беллман.
— О, нет. Ни на секунду. Но это заняло их внимание на то время, которое было необходимо. — Он пригубил бренди. — Знаете, мистер Беллман, — продолжал он, — эти двое действительно произвели на меня большое впечатление. Очень жаль, что нельзя строить планы вместе с ними.
— Слишком поздно, Уиндлсхэм, — сказал Аксель Беллман, садясь все с той же улыбкой. — Слишком, слишком поздно.
Глава двадцатая
Бессонница
Джим не мог уснуть.
Макиннон тихонько посапывал на раскладной кровати у двери; этот звук приводил Джима в ярость, так и хотелось запустить башмаком. До чего же самодовольный тип! Ну да, он действительно внес свою толику в сражение, но с какой стати храпеть про это! Джим лежал без сна и проклинал все на свете.
Конечно, тут дело было отчасти в леди Мэри. Этот поцелуй… И знать, что такой миг, необыкновенный и неожиданный, никогда больше не повторится! Любовь к ней терзала его. Как могла она выйти замуж за… О, только не думать об этом; все безнадежно.
Раненая щека тоже не давала покоя. Что уж там делал доктор, он не мог себе представить, но рана жгла огнем, пульсировала и болела так, что впору было орать. Только мысль об ударе, которым он уложил Харриса, приносила некоторое облегчение.
Но было и еще кое-что. Что-то было не так. Весь вечер он ломал над этим голову и, наконец, сообразил, откуда это снедавшее его беспокойство. Маляры. И дело не в том, что они были ему незнакомы, — нет, просто они выглядели как-то не так, не похожи были на маляров. У них было все, что положено для работы, и одеты они были как надо, но почему-то казалось, что они только перетаскивают свои причиндалы с места на место и просто дожидаются, когда он уйдет.
Нет, что-то было не так.
Черт возьми, тут какая-то несуразица! Кто собирался платить им? Кто просил их наводить чистоту? Какое такое благодарное правительство явится сюда и заставит их принять деньги за сверхурочные труды? Все эти подлецы, гниды, подонки — Беллман, Уитхем, Макиннон, вся эта их компания, будь они прокляты…
О сне не могло быть и речи. Нервы были напряжены до предела, как если бы он узнал, что в комнате бомба с уже тлеющим бикфордовым шнуром, но никак не мог найти ее. Все его чувства сверхъестественно обострились: посапывание Макиннона терзало нервы словно рашпилем, постельное белье казалось раскаленным, ресницы лежали на щеках тяжелым грузом… Невыносимо. Нет, теперь уж ему не заснуть.
Джим перебросил ноги с кровати на пол, нащупал шлепанцы. Сейчас он спустится вниз, на кухню, займется пьесой, выпьет чашку чая. Макиннон повернулся во сне, когда Джим перешагнул через его кровать, бормоча in sotto voce [62], что он думает о нем, о всяких фиглярах и о шотландцах вообще. Джим снял с крючка на двери халат и вышел на лестничную площадку.
Он тихо закрыл за собой дверь и — потянул носом воздух.
Да, что-то было не так. Он бросился к окну, что бы выглянуть во двор, и рывком раздвинул шторы.
Двор пылал.
Не веря собственным глазам, он стоял как пригвожденный и протирал глаза. Новой студии больше не существовало — на ее месте выросла стена огня, взвиваясь вверх с негромким гулом. И все, что было во дворе — доски, тележки, носилки, ящики, — тоже было в огне. С ужасом глядя вниз, он увидел, как упала задняя дверь и из дома вырвались языки пламени. В три прыжка он оказался у двери Фредерика и распахнул ее с криком: «Пожар! Пожар!»
Комната была пуста. Подбежав к узкой лесенке на верхний этаж, он крикнул:
— Пожар! Проснитесь! Пожар!
И ринулся вниз, на второй этаж, где были комнаты Вебстера и Салли.
Фредерик услышал первый же его крик и тотчас сел. Салли, лежавшая рядом с ним на узкой кровати, проснулась.
— Что случилось? — спросила она.
— Джим… — сказал он, мгновенно надев рубашку и брюки. — Похоже, пожар… Вставай, любимая. Быстро.
Он открыл дверь как раз в ту минуту, когда Джим скатился с лестницы чуть не кубарем, удивленно моргнул при виде Фредерика, выходившего из комнаты Салли, но, не задержавшись ни на секунду, бросился к двери Вебстера.
— Беда! — крикнул он, колотя в дверь Вебстера. — Мистер Вебстер, пожар! Вставайте, скорей! Новое здание сгорело, кухня внизу, думаю, тоже…
— Ну, вот что, — сказал Фредерик. — Беги наверх, заставь Элли и кухарку спуститься сюда, да поскорее… о, и мисс Мередит тоже. А Макиннон проснулся? Веди их всех сюда, на площадку.