Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)
— И я не знаю, мадам. Думаю, он сопровождает девочку в качестве защитника. Понимаете, она помогла ему получить броню обратно. Кто знает, какие у медведей чувства? Но если медведь вообще способен любить человека, то он ее любит. А что до посадки на Свальбарде, она никогда не была легкой. И все-таки, если бы я мог попросить вас об обратной буксировке, у меня было бы легче на душе, и если я могу что-нибудь сделать для вас взамен, — только скажите. Но чтобы мне было понятней, не могли бы вы объяснить мне, на чьей стороне я в этой невидимой войне?
— Мы оба на стороне Лиры.
— О, это уж точно.
Они продолжали лететь. Из-за облачности внизу непонятно было, с какой скоростью они движутся.
Обычно аэростат неподвижен по отношению к ветру, он движется вместе с воздушным потоком, но теперь его тянули ведьмы, и он перемещался относительно воздуха, причем с большим сопротивлением, потому что громоздкий шар не обладал обтекаемостью дирижабля. Из-за этого корзину раскачивало и мотало гораздо сильнее, чем при обычном полете.
Ли Скорсби волновали не столько собственные удобства, сколько сохранность приборов, и он проверял, надежно ли они пристегнуты к главной стойке. Альтиметр показывал, что они на высоте около трех километров. Температура была минус тридцать. Он видал морозы и покрепче, но мерзнуть больше не хотел; поэтому развернул брезент, который использовал при аварийных стоянках, натянул его перед спящими детьми, чтобы заслонить их от ветра, после чего лег спиной к спине со своим боевым товарищем Йореком Бирнисоном и уснул.
Когда Лира проснулась, высоко в небе стояла луна, и все вокруг, от облаков, клубящихся внизу, до сосулек на стропах, будто покрылось серебром.
Роджер спал, Ли Скорсби и медведь — тоже. А королева ведьм по-прежнему летела рядом с корзиной.
— Далеко еще до Свальбарда? — спросила Лира.
— Если не налетит встречный ветер, будем там часов через двенадцать.
— Где мы сядем?
— Это зависит от погоды. Но постараемся избежать скал. Там живут твари, нападающие на все, что движется. Если удастся, сядем в глубине острова, вдали от дворца Йофура Ракнисона.
— Что будет, когда я найду лорда Азриэла? Захочет он вернуться в Оксфорд или как? Говорить ему, что я знаю, что он мой отец? Может, он опять захочет притворяться дядей. Я его почти не знаю.
— Он не захочет возвращаться в Оксфорд, Лира. Кажется, что-то надо сделать в другом мире, а лорд Азриэл — единственный, кто может преодолеть пропасть между тем миром и этим. Но для этого ему что-то нужно.
— Алетиометр! — сказала Лира. — Магистр Иордана дал его мне и, по-моему, хотел что-то сказать про лорда Азриэла, только не успел. Я знаю, на самом деле он не хотел его отравить. Может быть, лорд Азриэл хочет посоветоваться с алетиометром и тогда поймет, как сделать этот мост? Тогда я ему точно помогу. Теперь я, наверно, понимаю алетиометр не хуже любого.
— Не знаю, — сказала Серафина Пеккала. — Как он это сделает и какая у него цель, нам неизвестно. Есть силы, которые говорят с нами, и есть силы над ними. И есть секреты даже от самых высших.
— Алетиометр мне скажет! Я могу сейчас…
Но было слишком холодно; она не удержала бы его в руках. Она закуталась потуже от пронизывающего ветра и натянула капюшон, оставив только узкую щель для глаз. Далеко впереди и чуть ниже шесть или семь ведьм верхом на ветках облачной сосны тянули за канат, привязанный к обручу, в небе висели звезды, ясные, холодные и твердые, как алмазы.
— Почему вам не холодно, Серафина Пеккала?
— Мы чувствуем холод, но не боимся его, потому что он нам не вредит. А если бы завернулись в теплое, не чувствовали бы тогда других вещей — веселого звона звезд, музыки Авроры, а главное, не чувствовали бы кожей шелковистого света луны. Ради этого стоит мерзнуть.
— А я могу их почувствовать?
— Нет. Ты умрешь, если сбросишь мех. Не раздевайся.
— А сколько живут ведьмы? Фардер Корам говорит, сотни лет. Но вид у вас совсем не старый.
— Мне триста лет или больше. Самой старой матери-ведьме почти тысяча. Однажды Ямбе-Акка придет за ней. И когда-нибудь придет за мной. Она — богиня мертвых. Она приходит к тебе с доброй улыбкой, и ты понимаешь, что тебе пора.
— А мужчины-ведьмы есть? Или только женщины?
— Есть мужчины, которые нам служат, как Консул в Троллезунде. И есть мужчины, которых мы берем в мужья или просто любим. Ты еще молода, Лира, и не поймешь этого, но я тебе все равно скажу, и ты поймешь позже: мужчины проносятся перед нашими глазами, как бабочки, недолговечные создания. Мы любим их; они храбрые, гордые, красивые, умные — и умирают почти сразу. Они умирают так быстро, что в наших сердцах постоянно живет боль. Мы приносим им детей, ведьм, если они девочки, людей, если мальчики. И, не успеешь моргнуть, как их нет, убиты, погибли, пропали. И сыновья тоже. Пока мальчик растет, он думает, что бессмертен. Мать знает, что — нет. С каждым разом это приносит все больше страданий, и в конце концов душа переполняется ими. Тогда, наверное, и приходит за тобой Ямбе-Акка. Она старше тундры. Может быть, для нее жизнь ведьмы так же коротка, как для нас — жизнь человека.
— Вы любили Фардера Корама?
— Да. Он это знает?
— Не знаю, но знаю, что он любит вас.
— Когда он спас мне жизнь, он был молодым, красивым, гордым, сильным. Я полюбила его сразу. Я отказалась бы от своего естества, пожертвовала бы звоном звезд и музыкой Авроры; никогда бы не поднялась в воздух — все отдала бы, не раздумывая, чтобы стать женой речного цыгана, стряпать для него, делить с ним ложе и рожать ему детей. Но ты не можешь изменить свою природу — только поведение. Я ведьма. Он человек. Я жила с ним и родила ему ребенка…
— Он никогда не рассказывал! Девочку? Ведьму?
— Нет. Мальчика, и он умер сорок лет назад во время большой эпидемии — от болезни, которая пришла с Востока. Бедный малыш; он промелькнул в жизни, как бабочка-поденка. И унес кусок моего сердца. А Кораму — разбил. Потом мне пришлось вернуться к моему народу, потому что Ямбе-Акка забрала мою мать, и я стала королевой клана. Я покинула его — должна была.
— И больше никогда не видели Фардера Корама?
— Никогда. Я слышала о его делах; слышала, что скрелинги ранили его отравленной стрелой, послала ему травы и талисманы, чтобы он выздоровел, но увидеться с ним было выше моих сил. Я слышала, как надломила его эта история, как росла его мудрость, как много он изучил и прочел, и гордилась им, его добротой и благородством. Но с ним не виделась, то были опасные времена для моего клана, между ведьмами назревала война, и, кроме того, я думала, он забудет меня и найдет себе жену среди людей…
— Он не нашел, — упрямо сказала Лира. — Вам надо с ним встретиться. Он все еще любит вас, я знаю.
— Но он будет стыдиться своей старости, а я не хочу его огорчать.
— Может, и будет. Но хотя бы пошлите ему весточку. Так мне кажется.
Серафина Пеккала долго молчала. Пантелеймон превратился в крачку и на секунду подлетел к ее ветке, как бы извиняясь за невежливость Лиры.
Потом Лира сказала:
— Серафина Пеккала, почему у людей есть деймоны?
— Все об этом спрашивают, и никто не знает ответа. Сколько были люди на земле, столько были у них деймоны. Это и отличает их от животных.
— Да! Мы, правда, от них отличаемся… Ну вот, от медведей. Они странные, правда? Ты думаешь, он — как человек, и вдруг что-то сделает такое странное или рассвирепеет, и думаешь, что его никогда не понять… Но знаете, что мне сказал Йорек? Он сказал, броня для него — то же, что для человека деймон. Это его душа, он сказал. Но и здесь он отличается, потому что он сам сделал броню. Когда его изгнали, у него отняли броню, а он нашел небесное железо и сделал себе новую — как бы сделал новую душу. Мы не можем сделать наших деймонов. Потом люди в Троллезунде напоили его спиртом и украли ее, а я узнала, где она, и он ее забрал… Но я вот чего не понимаю — зачем он возвращается на Свальбард? Они будут драться с ним. Могут убить… Я люблю Йорека. Так люблю, что лучше бы он туда не возвращался.