Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)

– Но это неправильно! Мне так неудобно, что я стал причиной серьезных неудобств для остальных пассажиров. Это всё достойные люди, приехавшие по святому делу, у них важные встречи, пересадки… Нет, это неправильно, так нельзя.
– Однако как новый президент…
– Ох, я не знаю… Я должен был проявить большую твердость. Надо было начинать сразу в том ключе, в котором я намерен продолжать дальше. В простоте, а не в тщеславии! Неужели наш Спаситель, да будет имя Его благословенно, согласился бы сидеть отдельно от Своих собратьев? Они должны были сначала спросить меня, прежде чем устраивать всю эту неразбериху. А я должен был топнуть ногой!
Капеллан посмотрел на ноги святого патриарха, но тут же отвел взгляд. На старике были чиненые-перечиненые черные ботинки, которые он носил каждый день, и галоши. К тому же, что-то его беспокоило – казалось, он никак не мог найти удобное положение для ног.
– Вам неудобно сидеть, ваше святейшество?
– Всё эти галоши… наверное, не стоило…
Но, как и все его слуги, капеллан знал, что патриарха мучают боли в ноге. Патриарх старался не хромать на людях и ни словом не упоминал о боли, но иногда усталость брала свое. Пожалуй, стоит уже посоветоваться с врачом, подумал капеллан.
– О, конечно. Позвольте, я помогу вам их снять? Они не понадобятся до самого прибытия.
– Благодарю вас, вы так добры.
– Однако разрешите заметить, ваше святейшество, – сказал капеллан, осторожно освобождая старика от резиновых бот, – целый вагон, выделенный для президента Верховного совета, чем-то напоминает церемонии и ритуалы нашей святой церкви как таковой. Он подчеркивает естественную дистанцию между…
– Нет-нет, ничего общего здесь нет. Церковные ритуалы, литургия, музыка, облачения, иконы – это свято и неприкосновенно. Они воплощают саму идею святости! И они поддерживали веру во всех минувших поколениях. А вот так взять и реквизировать целый вагон… и оставить бедных людей мокнуть под дождем. Это плохо, Михаил, очень плохо. Я не должен был этого допустить.
Все это время на почтительном отдалении вился молодой человек в темном костюме и с гладко зализанными волосами. Когда патриарх благополучно избавился от галош, он почтительно выступил вперед и поклонился.
– Жан Вотель, ваше святейшество. Благословением Божиим я – ваш новый секретарь по делам Совета. Если вы устроены удобно, я возьму на себя смелость обсудить подготовку к празднованиям в честь вашего восшествия на новый пост. Есть и еще один вопрос…
– К празднованиям? Каким еще празднованиям?
– Естественные выражения народного ликования, ваше святейшество. Это будет достойное…
– Святые небеса! Я ничего подобного не ожидал.
За спиной нового секретаря уже маячили другие люди, незнакомые, но ужасно занятые: они размещали на багажных полках коробки, папки, чемоданы. На всех лицах лежала та же печать компетентности и рвения, какой была отмечена физиономия юного Вотеля.
– Кто все эти люди? – слабо спросил патриарх.
– Ваш новый штат. Когда поезд тронется, я представлю вам их поименно. Мы приложили немалые усилия, чтобы собрать такую талантливую команду.
– Но у меня уже есть… штат, – старик беспомощно посмотрел на капеллана, который только молча развел руками.
Поезд вздрогнул и поплыл мимо платформы, все еще запруженной пассажирами.
* * *
Малкольму удалось найти недорогой ночлег недалеко от озера – отель «Рембрандт». Он зарегистрировался под одним из своих псевдонимов, отыскал на четвертом этаже свою комнату, оставил там чемодан и отправился на поиски места, где можно было бы поужинать. В его чемодане не было ничего незаконного, но он все равно вырвал у себя волосок и прилепил между дверью и косяком, чтобы узнать не заходил ли кто-нибудь в номер в отсутствие хозяина.
В доме рядом с отелем обнаружился небольшой бар, и Малкольм заказал pot-au-feu [42].
– Жаль… – начал он.
– Мне тоже очень жаль, – подхватила Аста. – Но что уж теперь…
 
– «Ушел искать твое воображение». Уже одно то, что тебе пришлось это прочесть… Что он мог иметь в виду, а?
– Именно то, что написал. Он чувствовал, что они оба… Ну, не знаю, – унижены… стали меньше, хуже из-за этого ее нового образа мыслей. Как будто часть Лиры куда-то пропала. Возможно, она и правда больше не верит в воображение, и отчасти из-за Талбота. Вот он и отправился искать ее воображение.
– Но не могла же она воспринимать этого шарлатана всерьез!
– Очень многие именно так его и восприняли. Его ход мысли очень едкий, разъедающий. Портит все, чего касается. Он что-то говорил конкретно о воображении?
– Нет. Но иногда он использует слово «воображаемый» в пренебрежительном, если не сказать оскорбительном ключе, как бы в кавычках, – чтобы даже до читателей «Балтимор обсервер» дошло: месье выражает иронию. Что ты чувствовала, когда говорила с Пантелеймоном в Оксфорде?.
– Le soleil noir de la Mélancolie [43]. Он не говорил прямо, но я почувствовала.
– Точно такое же впечатление произвела на меня Лира, когда мы с ней снова встретились. В юности она была горячей, дерзкой, даже наглой, но даже тогда в ней таилась какая-то печаль, не находишь?
Официант принес еду. Малкольм огляделся. В углу обеденного зала за маленьким столиком в одиночестве сидел худой, хрупкий на вид человек средних лет в потрепанной одежде и очках в тонкой, много раз чиненной оправе. Возможно, он был из Центральной Азии. Перехватив взгляд Малкольма, он тут же отвернулся.
– Интересно, – заметила Аста. – Он разговаривает со своим деймоном на таджикском.
– Может быть, делегат конгресса?
– Возможно. Но если так, кажется, он недоволен его результатами. Но, возвращаясь к Талботу… Думаю, одна из причин его популярности заключается в том, что его стилю очень легко подражать в студенческом сочинении.
– Ну, или на трибуне. И я уверен, что «Гиперхоразмийцев» он читал. Просто не захотел признаться.
– Вот причины их популярности понять уже труднее.
– Не скажи, – возразил Малкольм. – Захватывающая история о том, как быть эгоистом и не стыдиться этого. Очень соблазнительная позиция для многих.
– Но ведь не для Лиры?
– Мне трудно представить, чтобы она могла даже поверить в такое. Но факт остается фактом: эта книга плохо на них повлияла. Причинила вред и ей, и Пану.
– Но это влияние явно не единственное…
Аста лежала на столе, подобно сфинксу, наполовину закрыв глаза. Они с Малкольмом общались то шепотом, то мысленно; ни один не смог бы точно сказать, кому принадлежала та или иная реплика. Жаркое оказалось отличным; вино, которое пил Малкольм, – сносным; в зале было тепло и удобно. Здесь так и хотелось расслабиться, но они с Астой не позволяли друг другу задремать.
– Он снова на нас смотрит, – прошептала она.
– А что, раньше уже смотрел? По-моему, это мы на него таращились.
– Он любопытный. И нервный. Может, поговорить с ним?
– Нет. Я респектабельный швейцарский бизнесмен, заехал далеко от дома, чтобы демонстрировать образцы продукции местным розничным торговцам. Маловероятно, чтобы он меня чем-то заинтересовал. Продолжаем наблюдать, но скрытно.
Трапеза таджика была более чем скромной, и есть он старался как можно медленнее. По крайней мере, так показалось Асте.
– Возможно, он старается побыть тут подольше, потому что тут тепло, – заметил Малкольм.
Он закончил ужин и расплатился, а таджик все еще сидел за столом и проводил их взглядом, когда они с Астой уходили. Закрывая за собой дверь, Малкольм еще раз встретился с ним глазами: лицо незнакомца было хмурым.
Малкольм успел замерзнуть и устать. В их комнату никто не входил: волосок на двери был на месте. Забравшись в постель, он немного почитал перед сном «Джахана и Рухсану». Аста дремала рядом на подушке.
* * *