Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)

– Ну что ж, тогда смотрите хорошенько, – старший из двоих снял фуражку и показал Гвину эмблему. Теперь Лира ее разглядела: золотой светильник, от которого во все стороны расходились огненные лучи. – Этот знак вы будете видеть все чаще и чаще, и вскоре перестанете спрашивать. Служба Правого Долга, мы констебли, и в наши обязанности среди прочего входит проверка проездных документов у всех, кто въезжает в страны континентальной Европы.
И тут Лира кое-что вспомнила… Малкольм ей говорил.
– Лига святого Александра! – воскликнула она. – Неплохо устроились! Спасибо, можете надеть свою фуражку обратно.
Мужчина открыл рот, но не нашел, что ответить. Но Лира смотрела на него в упор, и он, наконец, пробормотал:
– Прошу прощения, мисс?
– Я просто хочу уберечь вас от ошибки, – сказала Лира. – Ваша организация создана недавно, не так ли?
– Да, но…
Лира подняла руку, не дав ему договорить.
– Все в порядке, – сказала она. – Я понимаю, у вас не было времени выучить новые правила. Сейчас я вам кое-что покажу, и в следующий раз вы уже будете знать, что делать.
Она достала платок Дика Орчарда, все еще завязанный узлом, и продемонстрировала его констеблям. Те подались вперед, но Лира тут же отдернула руку и спрятала платок в карман.
– Что это зна…
– Это эмблема моего агентства. Означает, что мы с моими спутниками путешествуем по делам Магистериума. Вообще-то вы должны это знать. Когда увидите такой узел в другой раз, просто отвернитесь и забудьте о человеке, который вам его показал, – это лучшее, что я могу посоветовать. А сейчас вам следует забыть и о моих спутниках.
Констебли озадаченно переглянулись, один развел руками:
– Нас ни о чем таком не предупреждали! Как, вы сказали, называется агентство?
– Я ничего не говорила, но, если вы настаиваете, скажу один раз и больше повторять не буду. La Maison Juste.
Это название они явно слышали и знали достаточно, чтобы кивнуть с серьезным выражением лица. Лира приложила палец к губам.
– Вы нас не видели и не слышали, – напомнила она.
Один из констеблей снова кивнул, а второй коснулся фуражки, отдавая честь. Затем оба повернулись и двинулись прочь вместе с присмиревшими деймонами.
– Duw annwyl! [38] – сказал Гвин, выждав несколько секунд. – Это было отлично!
– Большая практика, – пожала плечами Лира. – Но, честно говоря, давненько мне уже не приходилось такого делать. Хорошо, что навык не пропал.
– А они теперь и вправду о нас забудут? – спросил Давид.
На него Лира произвела не меньшее впечатление, чем на Гвина.
– Наверное, нет. Но некоторое время будут бояться упоминать о нас и расспрашивать. Они теперь думают – вдруг им и правда полагалось это знать? Так что можно не беспокоиться, по крайней мере пока не сойдем на берег.
– Отлично, черт меня дери!
– А что это за слова такие вы им сказали? – спросил Гвин. – Это по-французски?
– La Maison Juste, «Дом справедливости». Это одно из отделений Магистериума. Больше я ничего не знаю. Но надо было как-то отвлечь их, пока они не стали спрашивать про моего деймона.
– Я не хотел спрашивать… думал, это будет невежливо, но… где же ваш деймон?
– Летит домой, чтобы рассказать, как далеко я забралась. Проехала тысячу миль, а то и больше.
– Представить себе не могу, каково это, когда твоего деймона нет рядом, – сказал Давид.
– Да, это нелегко. Но ничего не поделаешь, иногда приходится терпеть.
Лира подняла воротник и надвинула капюшон на лоб.
– Боже, ну и холод, – проворчал Гвин. – Может, попробуете вернуться внутрь? Мы будем рядом.
– Можно пойти в другой салон, – предложил Давид. – Там вроде потише. Хоть согреемся.
– Хорошо, – кивнула Лира. – Спасибо вам.
И она двинулась за горняками в салон на корме, который был в основном занят дремлющими стариками. Тут оказалось темнее, чем на носу, бар не работал, и бодрствовали немногие – одна компания играла в карты, остальные читали.
Часы над стойкой бара показывали половину второго ночи. До конца путешествия было еще долго, согласно расписанию паром должен был причалить в восемь утра.
 
– Можно посидеть тут. – Гвин остановился около скамьи у самой стены, где хватало места для всех троих. – Поспите, если хотите, – сказал он Лире. – И ни о чем не волнуйтесь. Мы за вами присмотрим.
– Спасибо, – повторила Лира, усевшись и крепко обхватив рюкзак. – Я не забуду вашей доброты.
– Когда будет пора собираться, мы вас разбудим, – пообещал Гвин.
Лира закрыла глаза, и накопившаяся усталость разом навалилась на нее. Уже засыпая, она услышала, как Гвин и Давид, сидевшие слева от нее, тихо говорят между собой по-валлийски, а их деймоны под скамейкой тоже о чем-то беседуют.
* * *
Добравшись до гостиницы «Айзенбах» в Мюнхене и поужинав свининой с клецками, Оливье Бонневиль удалился в свой тесный и тускло освещенный номер, чтобы предпринять еще одну попытку отыскать Лиру. Он обнаружил в новом методе нечто такое… Описать это словами было нелегко. Проблема заключалась в том, что Лира словно бесследно пропала. Но ведь раньше он находил ее без труда! Значит, что-то случилось. Может быть, она научилась прятаться? Нет, только не это!
«Будь я проклят, если я сдамся!» – подумал Бонневиль.
Во всем происходящем было что-то странное… Как будто сам алетиометр подталкивал его к чему-то, подбрасывал какой-то намек. Раньше ему и в голову не приходило, что алетиометр может говорить намеками. И все же…
Свет единственной лампочки высоко под потолком был слишком тусклым, шрифт в украденных книгах – слишком мелким, зато символы на шкале Бонневиль знал как свои пять пальцев, поэтому классический метод он даже пробовать не стал. Усевшись в кресло, он сосредоточился на мыслях о Лире – уже в который раз… Попытался вызвать ее образ перед мысленным взором. Безуспешно. Какая-то блондинка со стертыми чертами лица. Или не блондинка? Какие же у нее волосы? Может, светло-каштановые? Нет, ничего не видно. Даже ее деймона не разглядеть.
А кстати, какой у нее деймон? Что-то вроде ласки или хорька? Да, кажется, правильно. Бонневиль видел его лишь мельком, однажды, но запомнил довольно крупную голову, красновато-коричневый мех и светлое пятно под подбородком.
Послышался шорох. Скрип ветвей, шуршание листвы…
Бонневиль выпрямился, закрыл глаза, сосредоточился. Было темно (разумеется, ведь сейчас ночь!), но не совсем. Откуда-то шел слабый свет, и в нем он различал детали пейзажа: подлесок, голые ветки колючих кустов, бегущую воду… Бонневиль протер глаза, но ничего не изменилось. Он заставил себя расслабиться, попытался сдержать подступающую тошноту, но после клецек это было непросто. «В другой раз не надо так обжираться», – сказал он себе.
И снова этот шорох… Что-то двигалось сквозь траву… В тот же миг тошнота подкатила к самому горлу. Пришлось вскочить и броситься к раковине. Но на этот раз почти получилось! Было совсем близко! Бонневиль набрал воды в стакан, прополоскал рот и вернулся в кресло.
Проблема в том… вопрос в том… С какой точки он это видел? Чьими глазами он на это смотрел? Да ничьими! В том-то и дело! Точка зрения не была зафиксирована, она все время плавала. Вот если бы она оставалась на месте, тогда бы никакой тошноты не было. За что же зацепиться? Там ведь нет ни глаз, ни камеры. И оставаться на одном месте нет никаких причин.
Ну, хорошо… а что, если не смотреть? А, например, только слушать или нюхать? Бонневиль добился того, чтобы перед мысленным взором стало темно, и сосредоточился на других чувствах.
Сразу же стало гораздо лучше. В кустах шелестел ветерок, какие-то мелкие животные шуршали опавшими листьями – прелыми, не сухими; пахло сыростью, а издали доносился более сильный запах реки, и вода тихо плескалась о берег.
Потом добавились и другие детали. Теперь Бонневиль слышал все звуки, заполнявшие ночь: рокот пароходного двигателя на реке, шум воды в кильватере, чьи-то приглушенные голоса. Крик совы. И снова шорох в подлеске.