Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)
– А про Синий отель слышали? Не знаю, где это место, но оно как-то связано с деймонами.
– Вот про это слышал, – кивнул он. – Где-то в Леванте. Только это не отель никакой. Тысячу лет назад, а то и того больше, это был великий город с храмами, дворцами, базарами, парками, фонтанами и прочими красивыми вещами. Потом гунны пришли из степей – это такие поросшие травой равнины дальше к северу, тянутся, говорят, до бесконечности – и перебили весь народ в этом городе, мужчин, женщин и детей. Веками он стоял пустой. Люди верили, что там водятся призраки, и я бы не удивился. Никто не ходил туда, ни по доброй воле, ни за деньги. Но однажды путник – может, даже цыган – пришел оттуда и рассказывал странное: будто место и впрямь заколдованное, но только не призраки там водятся, а деймоны. Может, туда уходят деймоны мертвых… А почему его Синим отелем называют, не знаю. Есть, наверное, какая-то причина.
– Это тоже как-то… связано с тайным содружеством?
– А как же иначе?
Вот так и проводили они время, а «Португальская дева» подходила все ближе к Болотам.
* * *Тем временем в Женеве Оливье Бонневиль уже начинал терять терпение. Новый метод чтения алетиометра наотрез отказывался выдавать хоть какую-то информацию о Лире. Поначалу все шло неплохо: Оливье не раз скрытно подглядывал за девушкой, но теперь между ними как будто оборвалась связь, провод провис.
Зато он ближе познакомился с этим новым методом. Например, оказалось, что он работает только в настоящем времени: открывает сами события, но никогда – их причины и следствия. Классический способ давал более полную картину, но ценой времени и трудоемких штудий, и толкование для него требовалось такое, на которое у Бонневиля не хватало терпения.
Марсель Деламар, его наниматель, требовал, чтобы Оливье отдавал все внимание предстоящему конгрессу, на который соберутся представители всех организаций Магистериума. Но поскольку идея собрать конгресс принадлежала самому Деламару, и свои истинные цели он раскрывать не собирался, зато был твердо намерен заставить конгресс принять нужные ему решения (и сплел для этого целую сеть сложных политических интриг), – Бонневиль на некоторое время остался почти без надзора.
Он решил подобраться к новому методу с другой стороны. Деламар дал ему фотограмму – Лира в компании других молодых женщин, все в форменных платьях, вероятно, на каком-то официальном университетском мероприятии. Все смотрели в камеру, стоя в лучах яркого солнца. Бонневиль вырезал Лиру из фотограммы, остальное выкинул: девицы были слишком английские, чтобы привлекать мужской взор. Возможно, если смотреть на изображение Лиры с алетиометром в руках, это поможет четче сосредоточиться на ее возможном местонахождении.
Проглотив разом несколько пилюль от морской болезни (на случай, если его опять затошнит), Оливье устроился в своей маленькой квартирке. За окном загорались вечерние огни. Он поставил все три стрелки на изображение совы и впился взглядом в фотограмму. Увы, ничего не вышло… по крайней мере, не так, как он надеялся. Его разум захлестнула метель других образов: каждый был игольной остроты в первое мгновение, но тут же растворялся, расплывался. Но в ту единственную секунду все они были похожи на Лиру.
Бонневиль прищурился и постарался удержать картинки в фокусе подольше, не давая им пропасть в последующей свистопляске. Все они были чем-то похожи на фотограммы: монохромные, вылинявшие или измятые, одни на фотографической бумаге, другие на газетной, то с профессиональным светом, то совсем обычные, будто сделанные человеком, не привыкшим держать камеру… На одних Лира кривилась и щурила глаза от яркого солнца. Другие явно были сделаны исподтишка, без ее ведома: на них Лира сидела в кафе, погруженная в мысли, или хохотала, идя рядом с каким-то молодым человеком, или смотрела по сторонам, готовясь перейти улицу. Разные периоды детства, потом юность – деймон всегда где-то рядом. На поздних фотограммах форма у него уже определилась: какой-то крупный грызун, насколько Бонневилю удалось различить.
И тут его словно тряхнуло, и он понял, на что смотрит. Это и правда были фотограммы! Пришпиленные к доске – поверх даже виднелись складки откинутой назад ткани: видимо, остальное время доску держали закрытой. Постепенно проступили и другие детали: доска стояла, прислоненная к стене… на стене обои с какими-то бледными цветами. Дальше окно, задернутое шторой из поблескивающего зеленого шелка. Комната освещена единственной антарной лампой, стоящей на письменном столе. Но чьими глазами он сейчас смотрит? Какое-то сознание рядом, но…
Некое движение – рука… От этого зрелища Бонневиль снова вздрогнул и его чуть не вырвало, так как ракурс стремительно поменялся. Человек резко обернулся, и что-то белое в размазанном облаке крыльев пронеслось через поле зрения, так что даже картинки на доске взметнулись и затрепетали… Птица, белая сова – всего мгновение, и вот ее снова нет…
Деламар!
Белая сова – его деймон. Рука тоже принадлежала ему, а цветочные обои, зеленые шторы и доска с картинками – в его апартаментах.
По каким-то причинам Бонневиль не смог увидеть Лиру, зато увидел фотограммы. Оно и понятно! Ведь он сосредоточился не на самой Лире, а на картинке, на изображении! Все это за секунду вспыхнуло у него в голове. Он упал в кресло, закрыл глаза и принялся глубоко дышать, чтобы побороть тошноту.
Итак, у Марселя Деламара есть десятки, если не сотни снимков Лиры, а он о них даже не упомянул.
И никто о них не знал.
Он-то думал, что наниматель питает к девушке чисто профессиональный интерес, так сказать, политический или что-то вроде того. Но тут дело личное. Как странно. Настоящая одержимость.
Что ж, это стоило узнать.
Следующий вопрос: в чем тут дело?
О Деламаре Бонневиль знал очень мало – в основном потому, что никогда им особо не интересовался. Возможно, пришла пора узнать. Новый метод тут не особо годился, да и жуткая головная боль, от которой его в любой момент могло вывернуть, делала саму мысль об алетиометре крайне непривлекательной. Лучше поиграем в детектива, расспросим людей.
* * *Малкольм и Аста понятия не имели, куда могла отправиться Лира. Они снова и снова перебирали каждое слово того разговора в «La Luna Caprese» на Литтл-Кларендон-стрит.
– Бенни Моррис… – вспоминала Аста. – В какой-то момент всплыло это имя.
– Да, было такое. И это связано с…
– С кем-то, кто работает на почтовом сортировочном складе.
– Точно! Человек, которого ранили в ногу.
– Можем попробовать трюк с компенсацией.
Покопавшись немного в оксфордских адресных книгах и списках избирателей, они обнаружили нужный адрес в районе Сент-Эбб, рядом с газовой станцией. На следующий день, прикинувшись представителем отдела кадров Королевской почтовой службы, Малкольм постучал в дверь дома – одного в ряду многих, ленточная застройка – по Пайк-стрит.
Он подождал. Никто не ответил.
Прислушался, но различил только лязг грузовых вагонов, которые отгоняли на запасный путь по ту сторону завода.
Он постучал еще раз. Все еще никакого ответа. Вагоны, один за другим, начали с грохотом выгружать уголь в ров, бегущий вдоль железнодорожного полотна.
Малкольм подождал, пока разгрузят весь поезд и дальний гром снова сменится пустотелым лязгом маневровых работ.
И постучал в третий раз.
Внутри тяжело захромали, и дверь, наконец, отворилась.
На пороге стоял крепко сбитый мужик с глазами в кровавой сетке лопнувших сосудов, окутанный крепким запахом алкоголя. Его деймон, дворняга с явной примесью мастиффа, дважды гавкнула из-за его спины, из прихожей.
– Мистер Моррис? – с улыбкой осведомился Малкольм.
– Чего надо?
– Вы Моррис? Бенни Моррис?
– Ну, предположим, и что?
– Я из отдела кадров Королевской почтовой службы…
– Я не могу работать. У меня бумага от доктора. Сами смотрите, в каком я состоянии.