Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)

– При потопе она, по идее, первой должна была отключиться…
– Наверняка у них тут где-нибудь генератор.
Они говорили тихо-тихо. Наверху лестницы унылый коридор убегал вперед; пол устилали грубые циновки из кокосового волокна. Света тут было еще меньше. Припомнив, что говорила та женщина в пещере, Малкольм стал считать двери: те, что слева, вели в кельи монахинь, а справа – две двери в ванные, и последняя – в детскую.
– А где же сушильный шкаф? – прошептал он.
– Вон он, между ванными.
Малкольм открыл дверцу, и навстречу ему хлынул затхлый горячий воздух. Над канистрой с горячей водой поднимались полки тонких сложенных одеял.
– Вон клеенки, – подсказала Аста.
Свернутые в рулоны, они лежали на самом верху. Малкольм стащил вниз одну и прихватил пару одеял.
– Больше я не унесу, тем более с Лирой. И так тяжело.
Он закрыл шкаф и прислушался, стоя под дверью детской. Аста превратилась в мышку. Из-за двери доносился негромкий храп – видимо, дежурившей монахини, – а еще посапывание и одинокое хныканье. И больше ничего.
– Ждать больше нельзя, – пробормотал Малкольм.
Он повернул ручку, стараясь действовать как можно тише, но даже тот слабый скрип, который она издала, прозвучал у него в ушах, как грохот палки по пустому ведру. Но делать нечего… он проскользнул внутрь, закрыл за собой дверь и замер, оглядываясь.
Длинную комнату освещали тусклые антарные лампочки – по одной в каждом конце. Ряд колыбелек вдоль одной стены, ряд маленьких кроваток – вдоль другой. Взрослая кровать стояла у ближней стены; на ней, как он и предполагал, спала монахиня и негромко похрапывала.
Пол был покрыт невнятно-коричневым линолеумом, стены были совсем голые. Малкольму вспомнилась хорошенькая детская, которую устроили для Лиры монахини в Годстоу, и кулаки у него сжались сами собой.
– Сосредоточься, – напомнила Аста. – Она в одной из этих колыбелек.
Столько всего могло в любой момент пойти не так, что Малкольму стоило большого труда прогнать все эти мысли разом. Он прокрался к первой колыбельке и заглянул в нее. Аста в облике какой-то ночной птицы села на краешек и наклонилась внутрь.
Крупный, толстый младенец с черными волосами… Они покачали головой: нет.
Следующий оказался чересчур мал.
Следующий – со слишком круглой головой.
Дальше – слишком светловолосый.
Еще дальше – слишком большой.
Дальше… Но тут монахиня у себя в кровати простонала и что-то забормотала во сне. Малкольм встал как вкопанный и затаил дыхание. Через мгновение женщина тяжело вздохнула и снова замолчала.
– Скорее! – прошептала Аста.
Следующее дитя оказалось подходящего размера и цвета волос, но это была не Лира. Малкольм даже удивился – увидеть разницу оказалось совсем не трудно.
Они перешли к соседней колыбельке, и тут дверная ручка повернулась.
Малкольм, не успев даже подумать, метнулся к ближайшей кровати у противоположной стены и закатился под нее, сжимая в руках клеенку и одеяла.
Два голоса говорили на том конце комнаты, тихо и уверенно, и один из них точно был мужской.
Малкольм и так уже продрог, но тут его начала бить крупная дрожь. «Помоги мне перестать дрожать!» – подумал он, и Аста тут же превратилась в хорька и обвилась вокруг его шеи.
Неторопливые шаги направились к ним. Голоса продолжали журчать.
– Вы уверены? – спрашивала женщина.
– Насколько вообще можно быть уверенным. Этот ребенок – дочь лорда Азриэла.
– Но как же тогда она оказалась в пещере в лесу, среди воров и браконьеров? Не понимаю…
– Этого мы не знаем, сестра. И, боюсь, не узнаем никогда. Пока мы соберемся выслать кого-нибудь, чтобы допросить их, они успеют оттуда убраться. Должен вам сказать, это было…
– Говорите тише, отец.
Оба голоса звучали несколько раздраженно.
– И которая же из них она? – спросил священник.
Малкольм осторожно выглянул из-под кровати и увидел, что монахиня подвела его к шестой колыбельке, если считать с противоположного конца комнаты.
Некоторое время священник молча смотрел на ребенка.
– Утром я заберу ее с собой, – сказал он, наконец.
 
– Простите, отец Иосиф, но не заберете. Ее поручили нашим заботам, тут она и останется. Таковы правила нашего ордена.
– Мои полномочия выше ваших правил, сестра. И я всегда думал, что уж кому-кому, а Сестрам Святого Послушания надлежит одно: повиноваться. Утром я заберу этого ребенка с собой. На этом наш разговор окончен.
Он решительно развернулся, проследовал в конец комнаты и вышел за дверь. Кто-то из спящих детей захныкал и забормотал во сне. Монахиня у себя в кровати мягко всхрапнула и перевернулась на другой бок.
Та, что пришла со священником, еще несколько секунд постояла у колыбельки Лиры, а потом медленно двинулась к двери. Малкольм со своего места видел пол во всей комнате. Вот сандалии под длинным подолом облачения остановились и повернулись: сестра оглянулась. «Уж не увидела ли она меня, пока стояла там? – думал Малкольм. – И если да, то что она теперь будет делать?»
Наконец, хлопнула дверь.
Малкольм подумал об Элис, которая терпеливо ждала их снаружи и понятия не имела, что с ними происходит. Какое счастье, что она есть у них с Лирой – человек, на которого можно положиться!
Сколько еще он тут пролежит? Не слишком-то долго: у него уже все тело болело от холода.
Медленно и очень осторожно он выбрался из-под кровати. Аста, превратившаяся в кошку, навострила уши и внимательно огляделась. Когда Малкольм выпрямился, она превратилась в птичку-королька и вспорхнула ему на плечо.
– Монахиня уже ушла дальше по коридору, – шепнула она ему на ухо. – Скорее!
Малкольм, дрожа с головы до ног, прокрался к колыбельке, и уже хотел взять младенца на руки, когда Аста прошептала:
– Стоп!
Он отшатнулся и начал озираться.
– Нет! Посмотри на нее!
У спящего ребенка были густые темные локоны.
– Это не Лира, – сказал Малкольм, хоть это и так было ясно. – Но она сказала…
– Скорее посмотри в других колыбельках!
Он кинулся к соседним: та, что справа, оказалась пуста, а вот в левой…
– Это она?
Малкольм так растерялся, что никак не мог собраться с мыслями. Этот ребенок выглядел, как Лира… Но та монахиня говорила с такой уверенностью, указывая на другого…
Аста неслышно спорхнула на подушку и наклонилась, чтобы рассмотреть крошечного деймона, который спал у шейки младенца. Она мягко подтолкнула его клювом. Девочка завозилась и вздохнула.
– Это он? – уже более настойчиво спросил Малкольм.
– Да, это Пан. Но тут что-то… не знаю… тут что-то не так.
Она приподняла голову крошечного деймона-хорька, потом отпустила, и та безвольно упала обратно, на подушку.
– Они должны были от этого проснуться, – с сомнением сказал Малкольм.
– Их опоили. Я чувствую запах чего-то сладкого у нее на губах.
Ну, зато нам будет проще, подумал Малкольм.
– Ты совершенно уверена, что это она?
– Сам посмотри.
Света было мало. Малкольм наклонился как можно ближе и вгляделся в личико ребенка. Да, вне всяких сомнений, это была его любимая Лира.
– Это она! Точно она. Идем скорее!
Он расстелил на полу принесенные одеяла, склонился над колыбелькой, поднял девочку и удивился ее неподвижности. Она не пошевелилась, не залепетала, а просто повисла у него на руках, мягкая, объятая крепким сном.
Малкольм положил ее на одеяла, завернул их со всех сторон. Аста, превратившись в барсука, осторожно взяла Пана в зубы, и они неслышно пошли к выходу между рядом колыбелек и рядом кроваток, мимо спящей монахини и дальше, к двери.
Снаружи все было тихо. Ни секунды не медля, Малкольм шагнул наружу, прикрыл за собой дверь и на цыпочках двинулся к лестнице. Аста следовала за ним по пятам.
Не успели они шагнуть на первую ступеньку, как ударил башенный колокол. Малкольм от неожиданности так вздрогнул, что чуть не выронил свой неуклюжий сверток. К счастью, это просто часы отбили время. Больше ничего не произошло.