Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)

И тогда безжалостный дневной свет ударил их по глазам в полную силу.
И Лира закричала. Прошлой ночью крик совы-Пантелеймона напугал всех слышавших его крохотных тварей, но его нельзя было даже сравнить с тем отчаянным воплем, который вырвался сейчас у Лиры. Он ошеломил деймонов, и Уилл понял почему. Они не знали всей остальной правды – той, что стала известна Уиллу и Лире за время разлуки с ними.
Лира дрожала от гнева и горя; она сжала кулаки и шагнула по песку в одну сторону, потом в другую, обращая залитое слезами лицо то к морю, то к дюнам, словно искала у них ответа. Уилл подскочил к ней и схватил ее за плечи, почувствовав, как страшно она напряжена.
– Погоди, – сказал он, – послушай: что говорил мой отец?
– Ах, – воскликнула она, сокрушенно мотая головой, – он сказал… ты знаешь, что он сказал… ты же был там, Уилл, ты все слышал!
Он испугался, что от горя она может умереть на месте. Она бросилась к нему в объятия и зарыдала, прижавшись к его груди, вцепившись ногтями ему в спину и уткнувшись лицом в шею, так что он слышал только «нет… нет… нет…».
– Погоди, – снова повторил он, – давай вспомним все точно, Лира! Может, найдется какой-нибудь выход. Какая-нибудь лазейка…
Он мягко высвободился из ее объятий и усадил ее на песок. Взволнованный Пантелеймон тут же прыгнул к ней на колени, а кошка, второй деймон, нерешительно подошла поближе к Уиллу. Они еще не касались друг друга, но теперь он протянул ей руку; она ткнулась ему в пальцы своей кошачьей мордой и деликатно ступила к нему на колени.
– Он сказал… – сглотнув, начала Лира, – сказал, что без вреда для себя люди могут проводить в чужих мирах совсем мало времени. Но это неправда. Ведь мы-то сколько провели! И если не считать того, что нам пришлось сделать, чтобы попасть в страну мертвых, остались здоровыми, разве нет?
– Мы были в чужих мирах не так уж долго, – сказал Уилл. – Мой отец провел вдали от своего мира, то есть моего, целых десять лет. И уже умирал, когда я его нашел. Десять лет – больше нельзя.
– А как же лорд Бореал? Сэр Чарльз? Он ведь ничем не болел!
– Да, но не забывай, что он мог, когда ему вздумается, посещать свой мир, чтобы поправить здоровье. В конце концов, именно там, в своем мире, ты и увидела его впервые. Наверное, он нашел какое-то потайное окно, о котором никто не знал.
– Ну и мы можем сделать то же самое!
– Могли бы, если б не…
– Все окна должны быть закрыты, – напомнил Пантелеймон. – Все до последнего.
– Но откуда такая уверенность? – воскликнула Лира.
– Нам сказал ангел, – пояснила Кирджава. – Вернее, сказала. Мы ее встретили и многое от нее узнали. Это правда, Лира.
– Ты говоришь – ее? – подозрительно спросила Лира.
– Это была женщина-ангел.
– Никогда про таких не слыхала. А вдруг она врет?
Уилл тем временем размышлял о другой возможности.
– Допустим, все окна закроют, – сказал он, – а мы будем открывать себе одно, когда понадобится, пролезать в него как можно быстрее и тут же заделывать обратно – ведь это-то наверняка ничем не грозит? Тогда много Пыли попросту не успеет туда просочиться…
– Ура!
– Сделаем окно там, где его никто никогда не найдет, – продолжал он, – и только мы вдвоем будем знать…
– Это уж точно сработает! Я уверена! – поддакнула Лира.
– И мы сможем ходить из одного мира в другой и оставаться здоровыми…
Но деймоны потупили головы, и Кирджава бормотала «нет, нет», а Пантелеймон произнес:
– Призраки… Она рассказала нам еще и о Призраках.
– Призраки? – переспросил Уилл. – Мы видели их во время битвы, в первый раз. При чем тут они?
– Мы узнали, откуда они берутся, – ответила Кирджава. – И это самое худшее. Они – дети бездны. Стоит открыть ножом окно, как появляется Призрак. Он словно кусочек этой бездны, который выплывает оттуда и попадает к нам. Вот почему в мире Читтагацце столько Призраков – из-за окон, которые оставлены там открытыми.
– Они растут, питаясь Пылью, – добавил Пантелеймон. – И деймонами. Потому что Пыль и деймоны, в общем, похожи; во всяком случае, взрослые деймоны. И Призраки становятся больше и сильнее, когда поедают их…
 
Уилл почувствовал в сердце сосущий страх, и Кирджава прижалась к его груди, чувствуя то же самое и стараясь утешить его.
– Выходит, что каждый раз, – сказал он, – буквально каждый раз, пользуясь ножом, я выпускал в мир еще одного Призрака?
Он вспомнил, как Йорек Бирнисон чинил нож в пещере. Медведь сказал тогда: Ты не знаешь, что этот нож может делать сам по себе. Твои цели могут быть хорошие. А у ножа могут быть свои цели.
Лира следила за ним глазами, в которых светилась мука.
– Но так нельзя, Уилл! – сказала она. – Мы не можем делать такое с людьми… нам нельзя выпускать новых Призраков, мы же видели, что они творят!
– Согласен, – ответил он, вставая на ноги и прижимая к груди своего деймона. – Значит, нам придется… одному из нас придется… я переберусь в твой мир и…
Она знала, что он хочет сказать, и видела у него в руках прекрасного, здорового деймона, с которым он еще даже не успел толком познакомиться; подумала она и о его матери, зная, что он тоже думает о ней. Покинуть ее и жить с Лирой, пусть всего несколько лет – способен ли он на такое? Наверное, он сможет жить с ней, но Лира знала, что тогда он не сможет жить с самим собой.
– Нет, – воскликнула она, вскочив вслед за ним; Кирджава спрыгнула на песок, к Пантелеймону, а мальчик с девочкой обреченно приникли друг к другу. – Это сделаю я, Уилл! Мы отправимся в твой мир и будем там жить! Пускай даже мы с Паном заболеем – мы сильные, я уверена, что мы сможем протянуть очень долго… а в твоем мире обязательно найдутся хорошие врачи – доктор Малоун поможет нам отыскать их! Пожалуйста, давай так и сделаем!
Он покачал головой, и она увидела, что на его щеках блестят слезы.
– По-твоему, я смогу это вынести? – спросил он. – По-твоему, смогу жить счастливо, глядя, как ты болеешь и увядаешь, в то время как сам я день ото дня взрослею и набираюсь сил? Десять лет… Да это ерунда! Мы и не заметим, как они пролетят. Нам будет по двадцать с хвостиком. Не так уж долго этого ждать. Представь себе, Лира: мы выросли и только приготовились сделать все, что хотели, – и тут… тут все кончается. По-твоему, я смогу жить дальше после того, как ты умрешь? Ах, Лира, я отправлюсь за тобой в страну мертвых, не задумавшись ни на секунду, как ты за Роджером; значит, уже две жизни пропадут ни за грош, твоя и моя. Нет, мы должны прожить свои жизни целиком и вместе – и они должны быть хорошими, долгими, полноценными, а если это невозможно, тогда… тогда нам придется прожить их врозь.
Закусив губу, она смотрела, как он рассеянно ходит туда-сюда, не в силах унять боль. Потом он остановился и, обернувшись к ней, заговорил вновь:
– Помнишь еще одну вещь, о которой сказал отец? Он сказал, что мы должны строить небесную республику на своей родине. Сказал, что других мест для нас нет. Теперь я понимаю, что он имел в виду. Ах, как это горько! Я-то думал, он говорит только о лорде Азриэле и его новом мире, а он говорил о нас, обо мне и о тебе. Мы должны жить в своих мирах…
– Спрошу алетиометр, – сказала Лира. – Уж он-то знает. И как я раньше не догадалась!
Она села, вытирая щеки ладонью, и протянула другую руку за рюкзачком. Она носила его с собой повсюду; думая о ней в грядущие годы, Уилл часто будет представлять ее себе с этой маленькой сумкой за плечами. Убрав волосы за уши быстрым движением, которое он так любил, она вынула прибор, завернутый в черный бархат.
– Разглядишь? – спросил он, хотя луна светила ярко, символы на циферблате были совсем крохотными.
– Я помню, где что, – ответила она. – Я их все наизусть выучила… Помолчи-ка…
Она скрестила ноги и натянула на колени юбку, чтобы положить на нее алетиометр. Уилл оперся на локоть и наблюдал за ней. Яркий лунный свет, отражаясь от белого песка, заливал ее сиянием, которое будто бы исходило откуда-то изнутри ее самой; глаза у нее блестели, а на лице было такое серьезное, сосредоточенное выражение, что Уилл влюбился бы в нее снова, если бы эта любовь уже не владела всем его существом.