Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)

А лорд Азриэл тем временем тащил ангела назад, все дальше и дальше, оступаясь и спотыкаясь о камни, и золотая обезьяна прыгала с ними, кусая, теребя и царапая, и они уже почти достигли края; но тут Метатрон напрягся и последним усилием широко распростер крылья – точно гигантские белые паруса, бьющиеся и хлопающие под порывами ветра, – и миссис Колтер отлетела в сторону, а Метатрон выпрямился во весь рост, и крылья его били все сильнее и сильнее; вот он уже оторвался от земли – однако лорд Азриэл, слабеющий с каждым мгновением, все еще не отпускал его. Пальцы золотой обезьяны переплелись с волосами ангела, и она не собиралась их разжимать…
Но край пропасти остался позади. Они поднимались. Еще немного – и лорд Азриэл упадет, а Метатрон вырвется на свободу…
– Мариса! Мариса!
У миссис Колтер, упавшей рядом со снежным барсом, звенело в ушах, но она услышала крик лорда Азриэла – и тогда мать Лиры встала на ноги, нащупала прочную опору и прыгнула что было сил, швырнув себя на ангела, на собственного деймона и своего умирающего возлюбленного, вцепилась в огромные машущие крылья и увлекла весь этот живой клубок за собой в бездну.
Скальные мары услышали испуганный возглас Лиры и разом повернули к ней свои плешивые головы.
Уилл прыгнул вперед и полоснул ножом ближайшего из них. Он почувствовал легкий толчок в плечо: это Тиалис соскочил с него прямо на щеку самой крупной твари, вцепился в ее шкуру и прежде, чем она успела сбросить его наземь, вонзил свою шпору ей под челюсть. Рухнув в грязь, мара завизжал и забился в агонии; тем временем его собрат тупо уставился на обрубок своей лапы, а потом – в ужасе – на свою собственную лодыжку, за которую ухватилась его отрубленная кисть. Секунду спустя у него в груди уже торчал нож; Уилл ощутил, как рукоять оружия дрогнула раза три-четыре в такт ударам умирающего сердца, и выдернул его, не дожидаясь, пока падающий мара вывернет нож из руки.
Уилл услышал, как все остальные злобно вопят и клекочут, спасаясь бегством. Он знал, что Лира за его спиной невредима, но бросился в грязь с одной-единственной ужасной мыслью.
– Тиалис! Тиалис! – воскликнул он и, избежав укуса страшных челюстей, отпихнул в сторону голову самого крупного мары. Тиалис был мертв; его шпора сидела глубоко в шее летучей твари. Мара до сих пор дергался и щелкал зубами; Уиллу пришлось отсечь ему голову и откатить ее прочь, и только после этого он смог снять тело мертвого галливспайна с лишенной волос шеи.
– Уилл, – сказала Лира позади него, – посмотри сюда, Уилл…
Она не отрываясь глядела в хрустальный паланкин. Он уцелел, хотя поверхность хрусталя была сплошь покрыта пятнами грязи и крови убитых воинов, растерзанных скальными марами еще до того, как они заинтересовались своей случайной находкой. Паланкин лежал на боку среди обломков скал, а внутри его…
– Ой, Уилл, он еще жив! Но… бедный…
Уилл увидел, как ее ладони легли на хрусталь: она хотела дотронуться до ангела и утешить его, потому что он был такой старый и испуганный – плакал, точно ребенок, и пытался забиться в самый дальний угол.
– Ему, наверно, ужас как много лет… я еще никогда не видела, чтобы кто-нибудь так мучился… ах, Уилл, мы ведь можем его выпустить?
Одним движением Уилл разрезал хрустальный кокон и сунул руку внутрь, чтобы помочь ангелу выбраться. Но древнее существо, безумное и немощное, только плакало и бормотало от боли и страха: съежившись, оно отпрянуло от Уилла, который своим вторжением напугал его еще больше.
– Не бойтесь, – сказал Уилл, – по крайней мере, мы поможем вам спрятаться. Выходите, мы ничего вам не сделаем.
Трясущаяся рука схватила руку мальчика и слабо сжала ее. Старик непрерывно то ли хныкал, то ли бормотал что-то нечленораздельное, скрипел зубами и судорожно теребил себя свободной рукой; но когда Лира тоже нагнулась, чтобы помочь ему вылезти, он сделал попытку улыбнуться и поклониться, и его древние глаза, едва заметные среди глубоких морщин, заморгали с невинным изумлением.
 
Вдвоем они помогли Ветхому Днями выбраться из его хрустальной клетки. Это оказалось нетрудно, поскольку он был легок, как бумага; и он пошел бы за ними куда угодно, ибо своей воли у него не осталось, а на простую доброту он откликался, как цветок на солнечное тепло. Однако под открытым небом у него не было защиты от ветра, и, к их отчаянию, он стал рассеиваться и таять. Через несколько мгновений он исчез совсем; последним, что осталось в памяти у детей, были его удивленно моргающие глаза и протяжный вздох, в котором слышалось глубочайшее и искреннее облегчение.
На этом все кончилось; тайна растворилась в тайне. Все это заняло меньше минуты, и Уилл снова обернулся к погибшему рыцарю. Он бережно поднял в ладонях его маленькое тело и почувствовал, что по щекам у него бегут слезы.
Но Лира что-то настойчиво твердила:
– Уилл… надо идти… и поскорее… Салмакия слышит топот, они скачут за нами…
С индигового неба спланировала индиговая птица, и Лира вскрикнула и пригнулась, но Салмакия закричала изо всех сил:
– Нет, Лира! Нет! Стань во весь рост и подними кулак!
Тогда Лира выпрямилась, поддерживая одной рукой другую, а синяя птица – это был полевой лунь – развернулась, снова спланировала к ним и сжала костяшки ее пальцев своими острыми когтями.
На спине у луня сидела седоголовая дама; взгляд ее ясных глаз переместился с Лиры на Салмакию, которая держалась за воротник девочки.
– Мадам… – тихо промолвила Салмакия. – Мы сделали…
– Вы сделали все, что от вас требовалось. Теперь мы здесь, – сказала мадам Оксантьель и дернула за вожжи.
Лунь немедленно прокричал трижды и так громко, что у Лиры заложило уши. В ответ с неба метнулась сначала одна, потом вторая, третья, а потом и целые сотни блестящих стрекоз с седоками – они неслись так быстро, что, казалось, неминуемо должны были столкнуться друг с другом, однако благодаря рефлексам насекомых и сноровке всадников ничего подобного не произошло: вместо этого вокруг детей и над ними возникло нечто вроде яркого переливчатого покрывала, сотканного сверкающими иглами.
– Лира и Уилл, – сказала мадам Оксантьель, – следуйте за нами, и скоро вы встретитесь со своими деймонами.
Когда лунь расправил крылья и снялся с Лириной руки, она почувствовала, как в другую ее ладонь упало что-то легкое: это была Салмакия, и Лире сразу же стало ясно, что дама давно находилась при смерти и держалась одной только силой духа. Девочка бережно прижала ее тельце к груди и кинулась за Уиллом; стрекозы прикрывали их сверху, и хотя на бегу дети не раз спотыкались и падали, Лира ни разу не выпустила из рук свою драгоценную ношу.
– Левей! Левей! – раздался крик со спины полевого луня, и они повернули туда; а справа, при свете пронизывающих мглу молний, Уилл заметил отряд людей в легких серых доспехах, в шлемах и масках, с рысящими рядом деймонами – серыми волками. К ним тут же устремилась туча стрекоз, и враги дрогнули; не успели они схватиться за свое бесполезное оружие, как галливспайны очутились среди них. Каждый крохотный воин спрыгивал со своего насекомого, находил незащищенное место – руку, запястье, голую шею, – вонзал туда шпору и снова прыгал на спину стрекозе, которая мгновенно уносилась прочь. Они летали так быстро, что за ними практически невозможно было уследить. В отряде началась паника; забыв о дисциплине, солдаты повернули и ударились в бегство.
Но вдруг сзади послышался грохот копыт, и дети обернулись в ужасе. Те самые конники скакали на них галопом, и в руках у некоторых из них были сети: они вертели ими над головой и, поймав стрекозу, щелкали сетью, точно бичом, отшвыривая в сторону изувеченное насекомое.
– Сюда! – снова раздался голос дамы, а потом она скомандовала: – Падайте! Прячьтесь!
Они повиновались и почувствовали, как содрогается под ними земля. Неужели лошади их догнали? Лира подняла голову, убрала с глаз мокрые волосы и увидела вовсе не того, кого боялась увидеть.