Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)

— Тебе ведь ничего не стоит сказать мне, Карло, — увещевала мужчину миссис Колтер. — Ты только шепни. Как будто проговорился во сне — кто упрекнет тебя за это? Скажи только, что есть у мальчика и зачем тебе эта вещь. А я ее раздобуду… Разве ты не хочешь, чтобы я сделала это для тебя? Но ты должен все рассказать, Карло. Мне эта вещь не нужна. Мне нужна девочка. А что нужно тебе? Только скажи — и ты это получишь.
Он едва заметно содрогнулся. Его глаза были закрыты. Потом он сказал:
— Это нож. Чудесный нож Читтагацце. Ты никогда о нем не слыхала, Мариса? Некоторые называют его телеутайя махайра — последним из всех ножей. Другие зовут его Эзахеттром…
— И что он умеет, Карло? Почему он такой особенный?
— Ах… Этим ножом можно разрезать все… Даже его создатели не знали, на что он способен… Ничто и никто — ни вещество, ни дух, ни ангел, ни воздух — не может противостоять чудесному ножу. Он мой, Мариса, ты понимаешь?
— Конечно, Карло. Обещаю. Дай я наполню твой бокал…
И пока золотая обезьяна снова и снова гладила изумрудную змею, слегка пожимая ее, приподнимая, лаская, а сэр Чарльз вздыхал от удовольствия, на глазах у Лины Фельдт происходило совсем другое: пользуясь тем, что веки мужчины были опущены, миссис Колтер сначала уронила в его бокал несколько капель из маленькой фляжки и лишь потом налила туда еще вина.
— Вот, милый, — прошептала она. — Давай выпьем друг за друга…
Он уже поддался ее ядовитым чарам. Он взял бокал и жадно отпил из него — раз, другой, третий.
И тут без всякого предупреждения миссис Колтер встала и посмотрела Лине Фельдт прямо в лицо.
— Ну, ведьма, — сказала она, — думаешь, я не знаю, как притворяются невидимками?
Лина Фельдт была так ошеломлена, что не могла двинуться с места.
Мужчина на складном стульчике тщетно пытался вдохнуть. Грудь у него ходила ходуном, лицо покраснело, а его деймон бессильно обмяк на руках у обезьяны. Та презрительно отшвырнула его прочь.
Лина Фельдт хотела было вскинуть лук, но ее мышцы сковал роковой паралич. Они ей больше не повиновались. Раньше такого с ней никогда не бывало, и она испустила тихий вскрик.
— Поздно кричать, — сказала миссис Колтер. — Оглянись на озеро, ведьма.
Лина Фельдт обернулась и увидела, что пеночка, ее деймон, бьется и пищит, словно ее накрыли стеклянным колпаком и теперь откачивают из-под него воздух; она трепыхалась, пытаясь взлететь, но снова упала на камень, широко раскрыв клювик, объятая паникой. Призрак уже обволок ее.
— Нет! — крикнула ведьма и хотела кинуться к своему деймону, но ее сотряс приступ тошноты.
Даже охваченная последним отчаянием, Лина Фельдт почувствовала, что у миссис Колтер больше душевных сил, чем у кого бы то ни было. Ее не удивляло, что Призрак подчиняется миссис Колтер: такой воле не мог бы сопротивляться никто. Превозмогая муки, Лина Фельдт вновь повернулась к женщине.
— Отпусти ее! Пожалуйста, отпусти! — воскликнула она.
— Посмотрим. Девочка с тобой? Девочка по имени Лира?
— Да!
— И мальчик тоже? Тот, что с ножом?
— Да… умоляю тебя…
— И сколько с вами ведьм?
— Двадцать! Отпусти ее, отпусти!
— И все в воздухе? Или кто-нибудь из вас остается на земле с детьми?
— Большинство в воздухе, три или четыре всегда на земле… о, как больно… отпусти ее или убей меня сразу!
— Как высоко в горы они зашли? Они еще идут или остановились на отдых?
Лина Фельдт рассказала ей все. Она могла бы выдержать любую пытку кроме той, которой подвергали сейчас ее деймона. Когда миссис Колтер выяснила все, что ей хотелось знать о маршруте ведьм и о том, как они охраняют Уилла и Лиру, она промолвила:
— А теперь скажи мне вот что. Вы, ведьмы, знаете что-то об этой девочке Лире. Я почти вытянула это у одной из твоих сестер, но она умерла во время пытки. Что ж, здесь тебе никто не поможет. Скажи мне правду о моей дочери.
— Она станет матерью… — Лина Фельдт с трудом выговаривала слова. — Она даст жизнь… ослушается… и станет…
— Назови ее! Ты говоришь все, кроме самого важного! Назови ее имя! — воскликнула миссис Колтер.
 
— Ева! Мать всего человечества! Новая Ева! Ева-мать! — рыдая, выпалила Лина Фельдт.
— Ах вот как, — сказала миссис Колтер.
И испустила долгий вздох, словно цель ее жизни наконец-то стала ей ясна.
Смутно понимая, что она натворила, ведьма попыталась выкрикнуть сквозь душивший ее ужас:
— Что ты с ней сделаешь? Ты ее пощадишь?
— Пожалуй, мне придется ее уничтожить, — сказала миссис Колтер, — чтобы предотвратить новое грехопадение… Почему я раньше этого не видела? Это было слишком велико, чтобы увидеть…
Она тихонько хлопнула в ладоши, точно ребенок, широко раскрыв глаза. Лина Фельдт, всхлипывая, слышала, как она продолжает рассуждать:
— Конечно. Азриэл объявит войну Властителю, а потом… Конечно, конечно… Как прежде, так и теперь. И Лира станет Евой. Но на сей раз она не ослушается. Я позабочусь об этом. Нового грехопадения не будет…
И миссис Колтер распрямилась и щелкнула пальцами, отдавая команду Призраку, мучившему деймона ведьмы. Маленькая пеночка осталась лежать на скале, слабо подергиваясь, а Призрак устремился к самой ведьме — и страдания, которые Лина Фельдт испытывала прежде, были удвоены, утроены и умножены стократ. Она почувствовала тошноту души, жуткое, обессиливающее отчаяние, меланхолическую усталость — такую глубокую, что ей захотелось умереть. Ее последней мыслью было отвращение к жизни: оказывается, ее чувства лгали ей и мир был полон не счастья и энергии, а мерзости, предательства и безразличия. Жить было гадко и умереть не лучше, и во всей вселенной из конца в конец не существовало другой правды.
Так она застыла с луком в руке, равнодушная, живая и мертвая одновременно.
Поэтому Лина Фельдт уже не видела того, что миссис Колтер сделала потом, да ее это и не интересовало. Не обращая внимания на сэра Чарльза, без сознания сгорбившегося на стульчике, и на его деймона, валяющегося в пыли, точно обрывок серой веревки, женщина кликнула к себе командира отряда и велела ему приготовиться к ночному маршу в горы.
Затем она подошла к кромке воды и позвала Призраков.
Они откликнулись на ее призыв, скользя по воде, как столбы тумана. Она подняла руки и заставила их забыть, что они привязаны к земле; один за другим они взмывали в воздух и плыли там, словно зловещий тополиный пух, гонимые легким ветерком туда, где находились Уилл, Лира и их спутницы-ведьмы, — но Лина Фельдт ничего этого уже не видела.
Когда сгустилась темнота, быстро похолодало, и, доев последние корки черствого хлеба, Уилл и Лира улеглись под выступом скалы, чтобы сохранить остатки тепла и постараться уснуть. Впрочем, Лире не пришлось и стараться: спустя минуту она уже забылась, свернувшись калачиком и тесно обняв Пантелеймона, но к Уиллу сон никак не шел, сколько он ни лежал с закрытыми глазами. Ему мешали и пульсирующая боль в руке, которая распухла до самого локтя, и жесткая земля, и холод, и бесконечная усталость, и, наконец, тоска по матери.
Конечно, он боялся за нее и понимал, что ей грозила бы меньшая опасность, если бы он был рядом; но вместе с тем ему хотелось, чтобы и она заботилась о нем, как тогда, когда он был еще совсем ребенком. Ему хотелось, чтобы она перевязала ему рану, укутала его одеялом, спела ему колыбельную, прогнала все печали и окружила его теплом, мягкостью и материнской лаской, в которых он так нуждался, а этого уже никогда не могло быть. В каком-то смысле он до сих пор оставался маленьким мальчиком. Поэтому он заплакал — но очень тихо, чтобы не разбудить Лиру.
Но и это не помогло ему заснуть; наоборот, всякую сонливость как рукой сняло. Наконец он расправил онемевшие члены, тихонько встал, содрогнувшись от ночного холода, и с ножом на поясе двинулся дальше в горы, чтобы немного успокоиться.
Деймон стоявшей на часах ведьмы, малиновка, повернул головку; сама ведьма тоже обернулась и увидела бредущего по скалам мальчика. Она взяла ветку облачной сосны и неслышно полетела за ним следом — не для того, чтобы помешать ему, а чтобы не оставлять его без защиты.