Взята (ЛП)

          И расчетливое.
          — Тот факт, что технически он не первенец, означает, что на самом деле он не глава семьи. Эта роль достается сыну, который ее исполняет.
          — Что ты имеешь в виду?
          — Я мог бы хотеть свою собственную Девочку-Уиллоу. Это кажется забавным.
          — Ты болен, ты знаешь это? Извращенец.
          — Может быть. Возможно, — добавляет он, как бы соглашаясь после минутного раздумья, — Все еще, — он  протягивает руку, чтобы коснуться моего лица, и я укусила его за руку, — Мне нравилось смотреть, как ты кончаешь.
          Я сглатываю, чувствую сладкую лужицу под мышками.
          — Может быть, тебе нравятся больные и извращенные. Я имею в виду, тебе, кажется, нравится мой брат.
          — Скажи ему, если это то, чего ты хочешь. Он не будет делать то, что ты говоришь.
          — Нет? Как ты думаешь, насколько хорошо ты знаешь моего брата? — он делает эффектную паузу, — Ты готова рискнуть этим?
          Я изучаю его глаза, пытаясь прочесть, о чем он думает.
          — Вот что я тебе скажу. Я сохраню твой секрет. Таким образом, ты и я, мы можем иметь свое собственное, — он кладет пальцы мне на подбородок, и на минуту я задаюсь вопросом, не сравнивает ли он кончики пальцев с исчезающими синяками, — Только между нами.
          Он издевается надо мной.
          Я отстраняюсь, заставляю свои ноги двигаться. Я подхожу к двери, прежде чем оборачиваюсь.
          — Я бы предпочла, чтобы ты сказал ему, — говорю я, — Я бы предпочла получить порку, чем хранить с тобой секрет.
          Уже совсем темно, когда я бегу обратно в дом. Я ни разу не останавливаюсь, даже когда теряю одну из своих шлепанцев. Я иду прямо наверх, в свою комнату, захлопываю за собой дверь.
          Я в такой панике, что даже не замечаю Люсинду, пока не оказываюсь в ловушке вместе с ней. Она полулежит на моей кровати, ее ноги скрещены в лодыжках, ее грязные туфли на моем одеяле.
          Она держит разорванный конверт, читает листок бумаги. Мне кажется, я узнаю почерк, но она двигает им слишком быстро, чтобы я могла быть уверена, и садится.
           — Какого черта ты здесь делаешь? — спрашиваю у неё.
          Она спускает ноги с кровати, встает и оглядывает меня. Я смотрю вниз, смотрю на свою босую ногу, на царапины на ногах и грязь на ступнях.
          — Я надеюсь, ты не пронесла грязь в дом.
          Она подошла к окну и распахнула его, чтобы выглянуть наружу.
          — Чего ты хочешь? — я спрашиваю.
          Она поворачивается ко мне, кладет то, что читала, на комод и улыбается мне.
          — Удачная поездка? Романтическое маленькое бегство?
          — Да, вообще-то. Это было освежающе - быть вдали от тебя.
          — Ну, разве нам не повезло, что ты вернулась.
          — Что ты здесь делаешь?
          Люсинда пожимает плечами, выдвигает один из ящиков и роется в нем. Она выбирает пару трусиков, крошечную пару, и держит ее на своем длинном красном ногте.
  
          — Ты ему нравишься в этом? Нравишься, когда ты делаешь то, что делает шлюха?
          Я подхожу к ней, беру трусики и бросаю их в ящик, прежде чем закрыть его.
          — Ты не имеешь права находиться здесь. Убирайся.
          — Это мой дом. Я могу быть где угодно, где захочу, — она подходит к шкафу, включает свет, но остается в дверях, чтобы заглянуть внутрь, оглядывается на меня, — Либби тоже все испортила. Джошуа это понравилось.
          Я не хочу это слышать. Как бы мне ни хотелось побыть здесь с тетей Либби, я не хочу слышать это от нее.
          — Знаешь, Себастьян должен разделить тебя, — говорит она, возвращаясь в спальню и садясь на шезлонг, как будто это была ее комната, — Джошуа поделился Либби. Она взяла всех трёх сразу. Один у нее во рту, один в заднице, а другой в ее грязной пизде, — нога изгибается, и это слово звучит в ее устах более вульгарно, чем есть на самом деле.
          — У нее не было выбора, — говорю я.
          — Она кончила, как шлюха, — женщина улыбается холодной, жестокой улыбкой, — Она была на улице, громче, чем ты. Или ты не кончила? Разве мой сын не заставляет тебя кончать?
          — Он не твой сын.
          — Это он тебе сказал? — она, кажется, удивлена, что я это знаю, — Очаровательно.
          — Что в этом очаровательного?
          — Поскольку он кормит тебя по частям, я просто удивлена, что он выбрал этот маленький лакомый кусочек. Хотя Себастьян всегда был умен. Слишком умен. Я полагаю, он проникся бы к тебе симпатией, узнав, что моя слабая сестра, его мать, повесилась.
          Я слышу ненависть в ее словах, в тоне ее голоса, и она направлена на ее мертвую сестру.
          — Что с тобой не так? Она потеряла сына.
          — Ой? Откуда ты это знаешь?
          — Себастьян сказал мне, — я не отвечаю, не сразу.
          — В самом деле? Он никому об этом не говорит. Даже его Девочке-Уиллоу. Даже если он сражен наповал. Ты подлая шлюха.
          Я не отвечаю.
          — Мой муж тоже был сражен наповал. По правде говоря, он любил свою Уиловскую шлюху. Она была кротче тебя. Более послушный. Хотя, возможно, это связано с моим строгим режимом дисциплины. Держал ее в узде.
          — Ты победила ее.
          — Дисциплинировала ее. Есть разница.
          — Называй это как хочешь.
          — Я видела эту девушку с набитым членом моего мужа ртом больше, чем без него.
          Она смотрит в сторону, как будто предается воспоминаниям, как будто это приятное воспоминание.
          — Он заставил бы меня подготовить ее для него. Заставил меня побрить ее киску так, как ему нравилось. Вымыть ее. Заставил меня посмотреть, как он ее трахает. Но взамен я наказал ее так, как считала нужным.
          — Почему ты мне это рассказываешь?
          — Скучно, — она пожимает плечами.
          — Ты ревновала мужа к моей тете? Так вот почему ты ненавидишь нас?