Взята (ЛП)

          Я все еще голая, держу бокал с шампанским, не сделав ни глотка. Он ставит свой второй бокал.
          — Ты не любишь шампанское?
          — Напиток для празднования чего-либо, но мы не празднуем.
          — Конечно, празднуем.  Ты и я, Хелена. Мы празднуем тот факт, что понимаем друг друга.
          — О чем ты говоришь?
          — Разве это не очевидно? Наша сексуальная совместимость... , - я фыркаю, а он ухмыляется.
          — Милая, когда я трахаю тебя сладко, твой оргазм — это гребаное бормотание. Но когда я жестко трахаю тебя, когда трахаю тебя, блядь. Твоя пизда поглощает мой член, как будто не может насытиться.
          Я чувствую, как горит мое лицо, и не могу выдержать его пристальный взгляд: — Я не знаю.
          Он хихикает, берет меня за подбородок и заставляет посмотреть на него.
          — Тебе нравится грубость. Большое, блядь, дело.
Он отпускает меня и подходит к комоду, чтобы взять другую запонку. Он одет в смокинг. Прямо сейчас, когда его рубашка расстегнута, я вижу культ каждой мышцы на его животе и груди. Я не могу перестать смотреть.
 Мое платье лежит в сумке для одежды, которую он принёс сегодня днем, пока меня не было, но Себастьян пока не позволяет мне его увидеть. Он также не говорит мне, куда мы направляемся.
 — Ты так и не рассказал мне, как нашел меня сегодня днем, — говорю я, делая глоток. Я не знаю, люблю ли шампанское или нет, так как пью его в первый раз, и он действительно проходит гладко.
 — У меня был человек, который следил за тобой.
 — Что?
 — В этом нет ничего особенного. Я не мог взять тебя с собой на встречу, и альтернативой было оставить тебя на острове с моей семьей. Ты бы предпочла это?
 — Нет. Но у тебя был кто-то, кто следил за мной? Ты тоже подбросил деньги?
 Он не отвечает на это, но надевает запонку на другой рукав, затем застегивает рубашку снизу доверху, прежде чем заправить ее в брюки.
 — Себастьян?
 — Брось это, Хелена. Дело сделано.
 — Но...
 — Брось это.
 Я делаю это, потому что он прав, дело сделано. И я не могу удивляться тому, что он это сделал.
 Себастьян ненадолго исчезает в ванной, возвращается с бутылочкой лосьона и садится на край одного из кресел.
 — Иди сюда, — его колени широко расставлены, и он указывает между ними.
 Я допиваю остатки шампанского и подхожу к нему, сажусь на пол между его ног спиной к нему.
 Как и раньше, он убирает мои волосы со спины. Так не должно быть. Меня не должен волновать он, его прикосновение, но я жажду этого. Жажду его чувствовать его руки на мне. И это не только в плане секса. Мне нравится, что он заботится обо мне. Он может быть таким нежным, более нежным, чем все, что я когда-либо чувствовала раньше.
 Я помню, что он сказал о том, чтобы укутать меня в кокон, когда я сплю, но в этот момент, когда он касается линии на моей спине, я вздрагиваю, вспоминая, что он сделал всего час назад. Это должно было случиться со мной.
 — Тебе всегда нужно причинять боль, чтобы кончить? Я имею в виду, и с другими девушками тоже, — вау. Хочу ли я знать это?
  
 Он отвечает не сразу. Он втирает лосьон мне в спину, массирует ее, и это приятно.
 — Мне нравится грубый секс. Как и тебе.
 — Это отличается от грубого секса.
 Он рассматривает, и я с ним, как его руки двигаются взад и вперед так нежно, что мне хочется застонать.
 — Я хочу тебя такой, — говорит он ровным голосом.
 Я оглядываюсь назад. Он наблюдает за мной, без насмешливого взгляда, без улыбки. Что-то еще. Что-то более глубокое. Тёмное.
 — Почему?
 — Я просто хочу, — он качает головой.
 — Это потому, что я Девочка Уиллоу? — это было неправильно сказано. Его лицо закрывается, и он встает.
 — К черту Девочку Уиллоу.
 Он подходит к сумке с одеждой и расстегивает ее. Я поднимаюсь на ноги. Внутри находится вечернее платье длиной до пола из темно-фиолетового атласа, красиво задрапированное на бархатной вешалке. Я почти чувствую, как этот материал будет скользить по мне, двигаться вместе со мной, как будто на мне ничего нет.
 — Это цвет твоих глаз, когда ты собираешься кончить. Почти черный, но не совсем. Как на краю полуночи, — он дотрагивается до пояса с драгоценными камнями, — Звезды внутри.
 — Ты иногда говоришь очень странные вещи, Себастьян, — я смотрю на него.
 Как будто он все видит. Как он мыслит в стихах. Как будто он чувствует... что-то, чего не может чувствовать. Я прочищаю горло и поворачиваюсь к коробке из-под обуви. Мне было бы наплевать на то, что внутри, или на то, насколько красивое платье. Я просто не могу позволить ему продолжать смотреть на меня так, как он смотрит.
 Он берет коробку, открывает ее. Внутри пара босоножек на высоком каблуке с драгоценными камнями в тон поясу платья. Я протягиваю руку, чтобы осторожно прикоснуться к ним.
 — Они не кусаются.
          Я бросаю на него косой взгляд, удивляюсь цене всего, удивляюсь тому, почему он это сделал. Я беру туфли и примеряю их. Они такие неудобные, но такие красивые, что мне даже все равно. Я никогда не носила ничего подобного.
           Когда я поднимаю глаза, то вижу, как он смотрит на меня.
          — Мне нужно одеться.
          Он кивает, снимает платье с вешалки, расстегивает крошечную молнию вниз на спине.
          — Люди увидят мою спину.
          — Пусть видят. Пусть они хотят того, что у нас есть.
То, что у нас есть. Что у нас есть?
          Он помогает мне надеть платье, и я поворачиваюсь к нему спиной, чтобы ему стало легче это сделать. Я смотрю на себя в зеркало и удивляюсь тому, как оно так идеально сидит.
          Два перевернутых треугольника ткани оставляют открытыми столько моих грудей, сколько можно. Высокая талия в стиле ампир заставляет меня выглядеть выше, чем я есть, и я понимаю, что у  платья есть разрез, который начинается от лодыжки и доходит до талии. Задняя часть имеет немного больше материала, поэтому раскол не так очевиден. Я раздвигаю две стороны и вижу свой пупок. Я поворачиваюсь к нему.