Чистая работа

Ленгтон уже дожидался ее, сидя в кресле-каталке в пустой комнате отдыха. Увидев Анну, он мрачно улыбнулся:
— Я тебя уже и не ждал.
— Знаешь, я сегодня начала новое расследование — жертву убили в ее же квартире, тело нашла дочь.
— Кто ведет? — мрачно поинтересовался он.
Анна назвала Шелдона и перечислила его команду, Ленгтон хмыкнул:
— Ноль без палочки! Терпеть не могу ни его, ни этого его громилу — мнит себя Бертом Рейнольдсом. Тоже мне кинозвезда! Торчал бы меньше в качалке, может, больше времени на работу оставалось бы… Пустышка!
Анна усмехнулась, он всегда не очень-то жаловал своих коллег по расследованию убийств, но сейчас высказал то, что у нее самой было на уме.
Ленгтон обвел пустую комнату рукой:
— Все кино смотрят — сидят, уставились в плазменный экран, ржут как кони.
— Что за кино?
— Понятия не имею. Опротивело мне здесь все: то ругаются, то стонут, то жалуются, и так без конца. Как будто к Стене Плача попал!
Он перевел дух и спросил, не привезла ли она почту. Она извинилась и сказала, что заберет ее завтра.
— Да ладно, не заморачивайся.
— Ничего. Просто вечером мне было некогда.
— Могу поспорить, Шелдон закруглился ровно в пять. Он ведь как часы: в девять начали, в пять — всё, до свидания.
Она, соглашаясь, засмеялась. Но ведь пока нет результатов из лаборатории и от экспертов, мотив преступления неясен и круг подозреваемых не определен.
Ленгтон взлохматил рукой волосы:
— Знаешь, когда о ДНК еще и понятия не имели, а эксперты не выезжали на работу в белых халатах, у нас, может, и не было столько доказательств, но никто и не выслуживался, а теперь все ждут научных подтверждений, однако иногда и это не помогает…
Анне вовсе не хотелось подробно говорить об этом деле, но Ленгтону было явно интересно. Она пересказала ему главное, он немного помолчал, а потом сказал, что не мешало бы проверить все общежития и учреждения социальной реабилитации бывших осужденных, расположенные в том районе.
— Похоже, будто ненормальный или подонок следил за тем, куда и когда ходила его жертва.
— Да, я тоже об этом подумала, район там не очень спокойный.
Он скривился от боли и потер колено.
— Что с тобой?
— Ничего. Парень-физиотерапевт так массирует мне колено, будто в регби играет, боль адская, но все равно больше пары шагов пройти никак не могу. Мне даже принесли раму такую, знаешь, с которой старики ходят. Так я им сказал, как только увидите, что я с этой штукой ползаю, сразу колите мне смертельную дозу морфия, и все дела!
Анна пробыла у Ленгтона почти два часа, потом он как-то сразу устал. У него слипались глаза, и она сказала, что сейчас уйдет, а завтра вечером снова приедет. Она уже встала, но он взял ее за руку:
— Слушай, нечего тебе кататься туда-сюда каждый день. Если ты совсем с этим делом зашиваешься, позвони, и хватит.
Она поцеловала его, и он крепко сжал ее ладонь:
— Прорвусь. Может, выйдет дольше, чем хотелось бы, но обещаю, в следующий раз, когда приедешь, встречу тебя стоя.
Она еще раз поцеловала его и ушла, оставив Ленгтона одиноко сидеть среди бесполезных для него спортивных тренажеров. Она не сказала ему, что хочет найти старшую медсестру, чтобы узнать, как у него идут дела.
Анне пришлось ждать почти полчаса. Сестра оказалась великаншей, ростом под метр восемьдесят, с широкой, очень приятной улыбкой.
— Что сказать… Он больной не из простых, всем тут дает прикурить, но очень упорный, очень. Только, видите ли, все это затянется на более длительное время, чем он думает. С коленным суставом не шутят. Я знаю, как ему больно, иногда ему лучше бы остановиться, не перегружать себя, но он отказывается, требует, чтобы ему дали болеутоляющее. Он недавно сильно расшибся: попробовал встать, поработать с тяжестями, только с таким ранением в грудь, как у него, надо быть осторожнее, не торопиться.
— Сколько он здесь пробудет?
— Обычный курс лечения — две недели, потом больные могут отправляться домой. Если надо лечиться дальше, они возвращаются к нам, есть такие, что месяцами ездят туда-сюда. Мне кажется, за Джеймсом надо будет наблюдать еще с полгода, не меньше.
 
— Как с полгода?
— Вот так. И то я не могу обещать, что он сможет ходить без посторонней помощи. Но если бы дело было только в этом… Он не может — или не хочет — успокаиваться, и рвение, с каким он стремится в тренажерный зал, совершенно понятно. Всем им кажется, что если заниматься до изнеможения, то не останется сил думать, разбираться в своих чувствах. Очень жаль, что в прошлом году разрушили систему поддержки таких офицеров, как Джеймс. Там такая дружба была, столько юмора! Меня очень волнует его изолированность, он не хочет вступать в контакт ни с кем из пациентов, а это рано или поздно закончится депрессией, я уверена.
По дороге домой Анна сама чуть не впала в депрессию. Только после часа ночи она добралась наконец до постели и от неимоверной усталости тут же провалилась в сон. Включить будильник она даже и не подумала, так что утром ей пришлось добираться в Брикстон в самый час пик.
Совещание уже началось, когда она тихо вошла в комнату и села за свой стол. Как она и предполагала, Шелдон распорядился проверить всех мужчин в этом районе, находящихся под надзором.
— Принимая во внимание жестокость, с которой было совершено нападение, искать надо, вероятно, того, кто уже привлекался за преступления, связанные с насилием. Так что давайте за работу, и посмотрим, сможем ли мы добиться за сегодняшний день лучших результатов.
Анна ничего не сказала. Она видела, как Блант и Брендон о чем-то посовещались с Шелдоном, затем разошлись. Шелдон сделал ей знак рукой, чтобы она зашла к нему в кабинет.
— Опоздали, — коротко бросил он.
— Да, извините, попала в пробку.
— Это не оправдание. Дисциплина превыше всего.
— Извините. Что нового от экспертизы? — быстро перевела она разговор.
— Ничего особенного. Вообще-то, я как раз собираюсь ехать туда, если хотите, можете присоединиться.
— Спасибо.
В напряженном молчании Анна устроилась на заднем сиденье патрульной машины и всю дорогу слушала, как Шелдон говорит со стоматологом. Так она решила, потому что Шелдон расспрашивал о корневых каналах и о цене, потом заговорил об имплантатах, потом опять о цене и, наконец, выругавшись, согласился перезвонить.
— Что-то с зубами? — спросила Анна.
— Не у меня, у жены, но врач частный и берет очень дорого. Полгода назад она ставила коронки на четыре передних зуба, вышло больше трех тысяч.
— Да, дорого, — вежливо, но рассеянно отозвалась она.
— Как у него дела?
— У кого, простите?
— У Ленгтона. Я слышал, состояние его было безнадежным.
Анна почувствовала, как у нее напряглась рука.
— Вовсе нет! Он скоро выписывается из Глиб-хауса, — соврала она в ответ.
— Да, он борец, с этим я спорить не буду, только, честно говоря, я его никогда не понимал. Возможно, именно поэтому он так и не дослужился до суперинтенданта. Может, хоть теперь получится, если его кинут на какую-нибудь бумажную работу.
Анна закусила губу.
— По-моему, он вполне способен вернуться в отдел.
— Да, конечно, так все говорят, только, знаете ли, просто так тоже не увольняют.
Ей захотелось как следует двинуть Шелдона по красной шее.
— Ему надо хорошенько подлечить колено физиотерапией, вот и все, — ответила она.
Шелдон обернулся, опершись рукой на спинку сиденья:
— Вы, наверное, часто будете туда ездить, так что передавайте от меня привет.
— Передам.
Анну задел этот прозрачный намек на близкие отношения с Ленгтоном, она очень старалась, чтобы их частная жизнь была именно частной.
— Я знавал его первую жену, — продолжал тем временем шеф. — Индианка, очень красивая женщина. Умерла от злокачественной опухоли, никто не ожидал.
— Да, вроде бы так.
— Он очень тяжело это переживал, впрочем, чему тут удивляться. По-моему, тогда он тоже попал в Глиб-хаус, хотя точно не помню.