Новенький (СИ)

— Уйди из моей комнаты! — кричу на нее.
— Твоего здесь ничего нет!
Родительница хватает со стола мой ноутбук и уже собирается выйти, как резко тормозит, увидев в вазе пышную охапку разноцветных тюльпанов. Дима подарил мне позавчера цветы на Восьмое марта. Родителям я, как обычно, сказала, что они от Никиты.
— Только попробуй их тронуть, — предостерегаю могильным шепотом.
— Лариса, выйди из ее комнаты, — устало просит папа.
— Твоя дочь связалась с уголовником! — мама теперь срывается на отца. — Тебе совсем наплевать, что ли? Я захожу в комнату, а она под ним голая лежит!
С тяжелым вздохом папа берет маму под локоть и выводит из моей спальни. Я тут же с шумом захлопываю за ними дверь и поворачиваю замок. Родители еще продолжают громко разговаривать, кажется, даже ругаются, просыпается и начинает плакать Настя, но все это я слышу лишь фоном. Стянув с себя верхнюю одежду, я падаю лицом в подушку и, не переставая, рыдаю.
Так я сама не замечаю, как засыпаю. А просыпаюсь от того, что кто-то громко колотит в мою дверь.
— Соня, открой немедленно! — слышу строгий голос матери.
Минувшие события тут же вспыхивают в памяти яркой вспышкой, щека начинает гореть.
— Соня, я кому сказала, открой! — тарабанит кулаком.
Больше всего на свете мне хочется никогда не видеть и не слышать мою мать. Но она продолжает стучать и звать меня. В какой-то момент я уже понимаю, что если не открою ей сама, она выбьет дверь.
Оторвав себя от кровати, поворачиваю замок. Не успеваю опустить ручку, как родительница опускает ее сама.
— Собирайся, — приказывает, но тут же замолкает и оглядывает меня. — А, ты уже одета, хорошо. Поехали.
— Куда? — выдавливаю сиплым голосом.
— Куда надо.
Она проходит в комнату, подбирает с пола сапоги и пуховик и выводит меня в коридор. У меня гудит и раскалывается голова. Каждая попытка моргнуть отдает звонкой болью в мозгу. И у меня нет ни сил, ни желания о чем-то говорить с родительницей. Поэтому я послушно натягиваю на себя верхнюю одежду и следую за матерью, словно тряпичная кукла.
Внизу нас ждет такси. Мы куда-то едем, я даже не спрашиваю куда. Неотрывно пялюсь в окно, думая только о Диме. Он, наверное, переживает, места себе не находит. Звонит и пишет сообщения, а я не отвечаю. Что мать устроит ему в понедельник? Она теперь будет всячески выживать его из школы.
Два месяца и три недели. Ровно столько времени осталось до моего совершеннолетия. До дня, когда мне исполнится восемнадцать, и мать больше не сможет мне указывать. Никто не сможет.
Мы приезжаем в частную клинику, где меня ждет совершенно унизительный поход к гинекологу. Задача — проверить, девственница ли я. Сидя с раздвинутыми ногами в специальном кресле я снова и снова благодарю Господа, что мы с Димой ничего не успели. Ведь иначе мать обвинила бы его в моем изнасиловании или еще что-нибудь придумала. Даже если бы девственности я на самом деле лишилась еще раньше с Никитой.
Сообщение гинеколога о том, что я девственница, не очень удовлетворяет мою маму. По дороге домой она чернее тучи, того и гляди, в прямом смысле лопнет от злости. Переступив порог квартиры, я сразу же скрываюсь в своей комнате и не выхожу весь день. У меня нет аппетита, я не хочу пить и даже не хочу в туалет. Целый день я лежу лицом к стенке и тупо пялюсь в одну точку.
Два месяца и три недели. Ровно столько нам с Димой нужно продержаться.
Вечером приходит папа. Понятия не имею, где он был целый день. Наверное, в суде. Он работает даже по выходным. Я слышу, что родители снова разговаривают на повышенных тонах, затем папа аккуратно стучит в мою дверь.
— Соня, позволишь мне войти?
Я не отвечаю. Не хочу ни видеть его, ни разговаривать с ним. Он всегда пляшет под мамину дудку, вряд ли сейчас будет иначе. Отец, видимо, понимает, что я не настроена общаться, поэтому быстро оставляет попытки поговорить. Но зато снова начинает ругаться с мамой. До меня доносится его «Лариса, ты перегнула» и ее «Гоша, она связалась не пойми с кем». Чтобы больше ничего не слышать, я опускаю на голову подушку.
 
Следующий день — понедельник. Школа. Я нахожусь в такой апатии, что мне абсолютно наплевать, как сегодня ко мне отнесутся одноклассники. Устроят ли мне бойкот, станут ли звать за спиной стукачкой… Или даже не за спиной, а прямо в глаза. Мне абсолютно безразлично, что пишут в «Подслушано» и чате нашего класса, чем закончилась вечеринка и придут ли родители учеников, которых вызвала мама. Все, что меня волнует, — это Дима.
В школу я иду вместе с матерью на сорок минут раньше, чем мне нужно. Настю в садик теперь будет отводить няня. Родительница не разговаривает со мной, а я не разговариваю с ней. Судя по ее поджатым губам и заостренным скулам, она намерена довести начатое до конца.
Я прихожу в класс первой и сажусь на свое место. Помню, что мама говорила Диме быть у нее в восемь утра. Кабинет потихоньку наполняется одноклассниками, они зыркают в меня злыми взглядами, некоторые даже что-то говорят, но я ничего этого не слышу и не вижу. Все мои мысли только с Димой. Я не реагирую даже на появление своих лучших друзей, даже на Лилины и Ульянкины вопросы. Просто смотрю прямо перед собой, пока до друзей не доходит, что от меня лучше отстать.
Дима не приходит на первый урок. На второй и на третий тоже. Я не слушаю учителей, я не записываю в тетрадь и я даже не выхожу к доске, когда меня вызывает учитель.
— Соня, ты меня слышишь? — вопрошает химичка. — Иди к доске.
Нет, не слышу. Продолжаю сидеть на стуле, рисуя в тетради узоры. Весь класс пялится на меня и перешептывается, а мне абсолютно все равно. Мнение этих людей мне безразлично.
На длинной перемене после четвертого урока я иду не в столовую, а в наше с Димой место под лестницей в начальной школе. Почему-то интуитивно я чувствую, что он придет сюда. Его не было на уроках, может, он и вовсе проигнорировал приказ матери явиться в восемь утра в ее кабинет. Не знаю. Но чувствую, что Дима придет в наше место.
И он приходит.
Я тут же бросаюсь в его крепкие объятия и принимаюсь рыдать навзрыд.
— Тише, тише, — гладит меня по волосам и прижимает к себе.
Я вцепилась в Димины плечи мертвой хваткой. Он отрывает мое лицо от своей груди и принимается меня целовать. Жадно и отчаянно, как будто мы не виделись сто лет.
— Любимая моя, — приговаривает, собирая с моих щек слезинки.
— Дима, где ты был? — шепчу и чувствую, как дерет горло от слез. — Все это время ты был у нее в кабинете, да?
Он кивает. Я принимаюсь плакать с новой силой, боясь услышать, что мать ему сказала, чем угрожала.
— Соня, не плачь, ничего страшного не случилось, — говорит мне на ухо. — Все хорошо, моя девочка, все хорошо.
Эти слова меня приободряют, и я сама отрываю заплаканное лицо от Диминого плеча.
— Что она тебе сказала? — сиплю.
На Димином лице изображается секундное колебание.
— Если коротко, то мы сошлись на том, что я вернусь в свою прежнюю школу.
— Что!? — тут же восклицаю. — Она выгоняет тебя из нашей школы?
— Я сам сказал, что уйду. Так будет лучше для нас, Сонь. Я не буду мозолить ей глаза, она будет думать, что мы с тобой расстались, и так мы протянем до конца школы. Нам совсем чуть-чуть осталось.
Дима даже выдавливает из себя подобие улыбки. А для меня известие о том, что он уйдет из нашей школы, подобно смерти. Не видеть каждый день Диму, не иметь возможности поговорить с ним, прикоснуться к нему… Нет, я так не смогу.
— Все будет хорошо, Сонь, — успокаивает меня. — Это правда наилучший выход из ситуации. Я просто исчезну с глаз твоей матери, и она про меня забудет.
— Дима, не уходи… — шепчу растерянно.
Он выпускает меня из рук и снимает с одного плеча рюкзак. Расстегивает его и лезет внутрь.
— Вот, держи, — протягивает мне какой-то старый кнопочный телефон вместе с зарядкой. — Она же забрала у тебя телефон, да?
— Да.
Дима кивает.