"Фантастика 2024-150". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
— Фатик…
— Ты же нарушил слово Джарси, ты понимаешь?
— Ох… Ох…
— За это изгоняют из клана… навсегда! Идиот! Кретин! Придурок!
— Я понимаю…
Я влепил ему пощечину — сильную, наотмашь.
— Если я расскажу дедушке… да кому угодно… Это позор, страшный и неизбывный. Позор и изгнание из клана навсегда!
Бесстрашный Шатци Мегарон Джарси проскулил, обливаясь самыми натуральными слезами:
— Фатик, прошу тебя… Я ничего… ничего не мог с собой поделать! Я же провалю… — он рыдал, сглатывая слезы, — провалю экзамен. Я боюсь… гнева дедушки! Это внутри… это сильнее меня! Ты понимаешь… Я хочу сбежать… Для вольной жизни!
Малодушен… Как же ты малодушен!
— Я обещал тебе помочь! У нас есть план!
— Я понимаю, я все понимаю, Фатик. Но это сильнее меня…
Я врезал по его челюсти наотмашь, но только ушиб кулак. Однако брата удар как будто немного отрезвил. Он подобрался, утер слезы. Приступ паники и страха проще всего вылечить именно так — телесными наказаниями.
— Помилуй, Фатик… Ты никому не расскажешь, что я нарушил слово Джарси?
— Иди ты! Разумеется, нет!
И никому я ничего не рассказал.
И зря.
Ох как зря!
Знал бы я, что случится через десять лет!
Конец интерлюдии, мы возвращаемся в Авандон.
13
Фургон с оккультным карго был конфискован и препровожден на таможенный двор — за каменные стены высотой в два человеческих роста. Вдобавок Аджог Карибдиз конфисковал все наше оружие — высочайшим повелением, так сказать. Маммон Колчек, правда, сберег свои рукавицы.
Я стоял на дороге в окружении отчаянья, тоски и скорби. Амок колыхался где-то на границе сознания.
Ну, и скажите мне, ребята (и девчата тоже, как же без девчат?), не гад ли он, этот капитан?
— Злодей! — страстно промолвила Виджи.
О, как же она изменилась! Раньше я получил бы реплику о том, что правда превыше всего, и так далее, и тому подобное. Но сейчас даже она, воспитанная в идиллическом лесу, поняла, что правд в мире бывает куда больше одной — да еще эти правды умудряются изменяться в связи с перипетиями жизни, а зачастую — растут, чахнут и бесславно умирают, как все мы.
Отчаянье, тоску и скорбь с полпинка сопроводила на обочину стылая ярость.
— Хуже, — сказал я, откашлявшись, — честный человек.
Добрая фея приподняла изрядно выгоревшие брови (какое лицо… носик… Ох, ребята!):
— Честный человек? То есть груз мы теперь не получим?
— Получим, но гораздо дороже. Честные люди среди таможенников — худший вариант. Они обыкновенно обирают злополучных торговцев до нитки. Мздоимцы обычно имеют фиксированную таксу, а вот честные сдерут и последние портки, поскольку пределов алчности не знают… Нет, стой, потом объясню. Давай навестим Олника. Хочу разведать у него кое о чем.
Черное полотнище раскинулось от горизонта до горизонта и уже нависало над нашими головами (так мне казалось, во всяком случае). До нас ему оставалось миль тридцать, и обычный ураган миновал бы это расстояние меньше чем за полчаса, однако туча приближалась со скоростью… бредущего пешехода.
Бычья голова Самантия просунулась меж складок полога:
— Фатик, таможенник ушел? Что, мы все теперь арестованы?
— Никто не арестован. Груз арестован. Вот ему — не повезло. Но у нас и у него — это временная остановка. Слезай.
— Мы с подружкой угорели от этого гнома.
— Ты, жирный бурдюк перебродившего сала, не смей, не смей называть меня подружкой, или я прикажу лишить тебя головы и самого дорогого, что у тебя есть!
Догадайтесь с трех раз, что имел в виду Каргрим Тулвар.
Бывший царь резво, отпихнув Самантия, спрыгнул с фургона и осмотрелся. Вид он (ну, формально — она) имел весьма потасканный, словно всю ночь принимал клиентов в борделе — под глазами обозначились круги, нос еще больше заострился.
— Так куда же мы приехали, отвратительный и гнусный, как мой облик, варвар? Таможенный капитан был паршив, как таракан! В моем царстве…
— Цыть! Это место — знаменитый перевалочный пункт, где торгуют шалавами всех мастей и расцветок. И я тебя продам, если будешь крыть нас почем зря.
Тулвар взвизгнул и забрался обратно в фургон. Самантий же, напротив, тяжело перевалился через борт и деловито принялся наматывать на голову пестрый тюрбан.
— Хых-пых… Мне нужно пройтись-прогуляться. Больше песен я не выдержу.
— Мы будем на постоялом дворе «Чаша».
— Знаешь тут все, а, Фатик?
Я не стал отрицать. В моем горле по-прежнему резвились котята.
— И я здесь бывал, но давненько. Пойду, прогуляюсь, найду знакомую харчевню, хых-пых. Там когда-то подавали отменную баранину, м-м-м, да, отменную!
Я пожал плечами:
— Поторопись, мы уедем приблизительно через час.
Он кивнул, его взгляд сбежал вниз, к туше монстра.
— О-о-о, какой огромный, екра шадрам! Интересно, можно ли из него приготовить фрикасе, и если нет, то почему?
Первый раз вижу, чтобы чудища вызывали у человека чисто гастрономический интерес.
Олник лежал на матрасе в голове фургона и бессмысленно смотрел в потолок, на шее вздулись синие жилы толщиной с большой палец. Руки и ноги надежно стянуты веревками, по следам на кистях ясно — вырывался, да так бойко.
Взмокшая Крессинда обмахивала гнома каким-то покрывалом.
— Ему очень плохо, Фатик! — Кажется, она обвиняла меня в том, что я не присмотрел за ее мужчиной — как будто это была моя задача, оберегать гнома от выпивки.
Бывший напарник вскинулся на мой голос.
— Здоровье — дороже денег! — степенно изрек удалец, силясь встать. Тулвар тут же запричитал о том, чтобы я, такой-сякой варвар, унял, наконец, гнома, дескать, его милость владыка Дольмира от постоянных стихов в расстроенных чувствах.
Крессинда — добрая душа! — помогла Олнику присесть. Бывший напарник взглянул на меня абсолютно пустыми глазами-вишнями и прочитал с выражением:
На помойке нищий варвар
Жадно роется в объедках.
Может, истину в них ищет?
Что вы, люди, не надейтесь;
Просто очень жрать охота!
— Неплохо, Олник. В самую точку. Через некоторое время я отдам капитану Карибдизу выкуп за товар и стану самым нищим варваром на свете.
— Его разум сейчас пребывает отдельно от тела, — сказала Виджи.
— Я бы уточнил: его разум всегда пребывал отдельно от тела.
— Брутально, дларма тогхирр! Мастер Фатик, не будь вы так дороги Олнику, я бы отвесила вам оплеуху!
Я был готов зарядить встречную колкость, но Олник вдруг вздрогнул и сфокусировал взгляд на мне:
— Фатик! Фатик! Скоро тебя убьют, я это вижу!
Гритт… Это-то я как раз не хотел бы слышать…
Котята в моем горле превратились в двух озверевших ревнивых кошек.
— Кто убьет, Олник?
— Дохлый зяблик, не знаю!
— Убьют за дело?
— Очень вкусно пахнет… Хочу моченой репы!
Ч-черт! Я призвал на помощь все свое хладнокровие.
— Убьют за дело? В бою? Как меня убьют?
— Не бойся друга умного, бойся врага глупого!
— Олник. Впереди есть мозгун или лузгавка?
Он задышал с хрипами.
— А? Откуда ты знаешь?
Значит, есть…
— Может, ты видишь, как их победить, если они привяжутся к нам?
— Будет много огня!
— Что?
— Будет много огня!
Покрытая струпьями голова начала крениться на грудь, Олник обмяк.
— Мастер Фатик, — сказала Крессинда, — шли бы вы… на… на…
Я ушел. В моем горле разгорался настоящий пожар. У фургона я спросил Виджи, очень надеясь, что мой голос не звучит предательски-хрипло:
— Меня убьют?
— Я не знаю, Фатик.
Однако глаза ее ответили утвердительно.
Впрочем, она знала и видела в плетении нитей моей судьбы еще что-то. И это самое что-то заставило ее ответить спокойно. Как будто она видела в моей смерти не конец, а… начало? Но какое начало может быть в смерти, яханный фонарь? Разве что — превратиться в бестолково ковыляющего паршивого зомби? Нет уж, ищите дурака! Если сдох — то сдох.