"Фантастика 2024-150". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
Олник, сунувший кружку под горлышко кувшина, остался ни с чем. Тогда этот недоросток (под его весом трещали ножки стула) показал на блюдо с курицей и запросто, будто знал Виджи сто лет, спросил:
— Ты это не будешь? Оно не очень вкусное, честно. Я пожую, ладно?
Виджи не удостоила его ответом. Расхрабрившись, гном осторожно зацепил блюдо кургузым мизинцем и подтянул к себе, после чего над столом разнесся хруст и треск. Я молча жевал, не чувствуя вкуса пищи: когда предстоит серьезное дело, я ем. Гритт, я повторяюсь, да.
Добрая фея повернулась ко мне: зрачки черней безлунной ночи по-прежнему заполняли радужку ее глаз.
— Шепот, Фатик, — проронила она одними губами. — Ощущаешь?
Я слышал только гул таверны, запах дурманной травы, хруст куриных костей и хрюканье орков.
— Каждый сверчок знай свой шесток! — сказал меж тем Отли. Я вздрогнул: он повторил пословицу покойного барона Кракелюра.
Насчет шестка я имел свое мнение, но смолчал. Отли утерся батистовым платочком и возгласил патетически:
— Так вот не желают они знать свой шесток! Хотя живут куда лучше крестьян и чернорабочих. Мутят воду! Ты заметил виселицы?
— Да, но они стояли и раньше.
— Раньше, Фатик, не было таких беспорядков. Грамотные простецы! — Он повел взглядом, приглушил речь, почти распластался грудью на столе. — В Ридондо они организовали тайное общество! Назвали его Безликим Братством, и запустили щупальца во все деревни Мантиохии. Мутят воду среди черни. Хотят, изволите видеть, справедливости и счастья для всех, и чтобы не было власти короля и Ковенанта!
— Экие бесстыдники.
— Преступники! Убивают дворян, напялив на головы холщовые мешки с прорезями для глаз, чтобы никто не узнал их лица! Они колобродят, смущают умы простых людей! Открыли подпольные школы, обучают чернь письму и счету! — Отли очень не любил чернь, десятки раз именно простые люди освистывали его пьесы. «Неправильная, плохая чернь!» — плевался ядом Отли. Впрочем, если чернь принимала пьесу аплодисментами, она тут же становилась хорошей.
Я подумал, что впервые слышу о Братстве. Лет семь назад в Мантиохии были только отдельные смутьяны и еретики. Политика, Великая Торба! Ненавижу политику.
Что ж, все течет, все меняется. Интересно, а Братство — не рука ли страшного прогресса, которого так боится Ковенант? Прогресса умов и социального строя?
Впрочем, не важно. Ридондо осталось жить до заката.
— Это же чума! — заявил Отли, и я снова вздрогнул. Чума… А ведь он угадал мои мысли. — Крепнут разговоры о революции! Братство намерено уничтожить дворян и короля, создать справедливое общество — республику!
— Что, дела настолько плохи?
Отли вскинул глаза, снова прищурился:
— Ковенант не изволил дать мне объяснений, но, как говорится в моем «Образе любострадальца»: «На рассвете птички чирикают громко». Снаружи жизнь Мантиохии достаточно тиха и благостна, а внутри бурлит и вот-вот сорвет крышку.
— А известны лидеры Братства?
— Э? Фатик, душа моя, ты бы спросил еще, сколько лиг до Луны! Они тайные, Ковенант не раздобыл их имен. Это Братство… Оно взялось пять лет назад словно из ниоткуда. Раз — и пожалуйте. Среди дворян ходят слухи, что это божья кара за грехи отдельных патрициев.
Да-да, божья кара, а еще божья роса.
— Хотя иные утверждают, что за Братством стоит третья сила — но какая, никому не известно.
Третья сила? Хм.
— Шепот, Фатик! — бесцветно сказала Виджи. Она казалась статуей из алебастра.
Гритт! Я не различал никакого шепота!
Дальнейший рассказ Отли был прост. Безликое Братство круто взялось за дело, и за несколько лет изрядно подточило престиж королевской власти. Ковенант, не в силах сладить с тайной организацией (перевешав всех грамотеев подчистую, дворяне крайне осложнили бы себе жизнь), опомнился и нанял бродячую актерскую труппу, чтобы эту власть укрепить. Настоящий Амаэрон Пепка, межеумец, сидел во дворце Верхнего города и тупо гыгыкал. В это время Отли-Амаэрон раскатывал по Мантиохии и, ничтоже сумняшеся, укреплял пиетет к богоданной власти: чинил суд и расправу, лечил наложением рук, призывал выдавать смутьянов и запрещенные книги.
По сути, мой старый товарищ работал провокатором.
Весть о хождении короля в народ широко разошлась по стране и принесла Ковенанту долгожданные плоды, и немудрено: простые люди стараниями патрициев были наивны, как дети.
— Я дарю им чудо видеть государя… — молвил Отли с неясной улыбкой. — А какой прием мне устраивает толпа! — Он окинул меня прищуренным взглядом. — Что хочешь спросить, мой друг? Не променял ли я свой дар на глупости и преступления? А кто сказал, что революция Братства, которую я в меру сил заглушаю, благо? Это кровь, и кровь большая. А я давно принял как догму, что штиль всяко лучше бури, и для меня, и для общества.
— Некогда ты утверждал обратное. То, что нельзя изменить поступательно, часто ломают через колено.
Он смял креветочный панцирь. Сенестра резанула меня взглядом. Виджи напряглась, только Олник продолжал самозабвенно хрупать косточками.
— Тогда я был молод и глуп, сейчас — стар и умен. Я стар, Фатик, я очень стар… Я за порядок. Меня пугает власть толпы и черни. Мне по душе раз и навсегда установленный порядок, когда каждый сверчок…
Пучеглазый служка опрокинул с соседнего стола пустой кувшин. Кувшин разлетелся на сотню осколков.
Я хотел обмолвиться, что чернь такова потому, что Ковенант издревле держит народ в подлейшей рабской тупости, но сказал:
— Почти как Веринди с ее кастами. Рожденный слугой навсегда слугой и останется.
— Зато там порядок. — Он повторял это слово как заклятие. — Там благопристойно. А я слишком стар…
Недоброе предчувствие кольнуло мое сердце.
— Тебе пятьдесят, старый ты хрен, — сказал я, вымучив квелую усмешку. — Самый расцвет для мужчины.
Немного лести в холодной воде…
Взор Отли прояснился.
— И я не продал свой талант, Фатик, не разменял его на халтуру. Скорее, это творческий компромисс. У меня ангажемент в Верхнем городе. Сегодня вечером я играю для семейства Валентайнов. Патриции — чудесная, просвещенная публика. Они славно принимают любые мои пьесы. Думаю, примут даже ту, что освистала чернь в Хараште из-за одного мелкого карлика…
Гном сделал вид, что не слышит. А я подумал, что люди, они, черт подери, меняются, и, как правило, в худшую сторону. Нехитрая истина, которую каждый раз с изумлением открываешь заново, сталкиваясь с друзьями, которых давно не видел. Жизнь удар за ударом, последовательно выбивает из людей все лучшее, оставляя только эгоизм, самую распаскудную штуковину на свете. Ну а оправдания для своего эгоизма человек всегда найдет. Он обрядит его в одежды возвышенных целей, если понадобится, закамуфлирует, спрячет.
— Патриции охочи до любых спектаклей, даже запретных. Тем более запретных. То, что запрещено для простецов, для них разрешено. А уж как они платят… По окончании гастролей я уплыву в Талестру и куплю там дом под театр!
Я спросил, не боится ли он, что Безликие выследят их и поставят труппу на ножи.
Отли беспечно рассмеялся.
— Нет, друг мой. Мы выступаем в гриме, после — разоблачаемся вдали от чужих глаз. На представлении у нас дворянская охрана, одетая под солдат. Кроме того, у меня постоянные охранники, — он мотнул головой в сторону четверки говорливых орков. — Под кафтанами у них ножики длиной с мой локоть. Мы раскатываем по Мантиохии уже вторую неделю, сегодня дали второе представление в Ридондо, и пока — никакой слежки. Однако оставим мои дела: во мне гуляет смутная загадка, что нужен я тебе не просто так.
— Нет, не просто так, Отли.
— Тогда изложи свое дело.
Ну я и рассказал.
* * *На улице я переглянулся с Виджи, и мы смотрели друг на друга, пока колокол на Башне вызванивал третий час. Отли сбежал.
Значит, не вышло. Городу конец.
40
— А я точно похож на чумного? — Олник встал; большое овальное зеркало в торце фургона отразило плечистого гнома в подштанниках цвета моркови и ботинках цвета яичного желтка. Он повернулся к зеркалу лицом, или, верней, тем ужасом, которое теперь заменяло ему лицо, и рассматривал свое отражение с некоторым даже удовольствием.