Бессердечный

Не зря у меня внутри все похолодело. Черт побери, явиться в «Сады Эдема» и потребовать коктейль не у кого-нибудь, а у информатора короля преступного мира Майами. Не иначе как запас удачи у меня еще не иссяк, а то пристрелили бы еще вчера, когда мы кое-как свалили из квартиры Бакстера в обход нерасторопных копов.
Да и в Овертауне нас не прикончили, хотя могли. Гарольд дал нам шанс сбежать. Мне. Мне, не нам. Теперь дело за малым – не просрать всю оставшуюся удачу, облажавшись перед Змеем. Раз его информатор здесь и ничего не сказал по поводу приглашений, значит, тот не против нас принять.
  
Только лицо у Терри мрачнее тучи, а глаза бегают – он смотрит то на людей на танцполе, то на лестницу. На втором этаже находится та самая лаунж-зона, куда отправился бармен, а перед входом стоит такой же здоровенный охранник, как и перед парадными дверями – просто так не пройдешь.
– Мы здорово пообщались, – бросаю я как бы невзначай в попытках оправдаться. – Ничего не случилось.
– Я не об этом переживаю, Алекс. Я виделся с людьми Змея – там, перед лаунжем. Один из них чуть не прикончил меня, едва я открыл рот, – продолжает Терри как ни в чем не бывало, неосознанно касаясь пораненной щеки пальцами. – Легко отделался. Но просто так мы к нему не поднимемся, придется немного подождать.
Двери будут закрыты, пока сюда не спустится художница, а потом можно попробовать. Минут двадцать, не больше. Так что придется слиться с толпой и сделать вид, что мы наслаждаемся вечером.
– А если здесь ошивается кто-нибудь из Отбросов? Вытащить из клуба куда проще, чем затащить в него, котенок, – дурацкое прозвище срывается с губ быстрее, чем я успеваю остановиться.
Да чтоб тебя.
– Так иди найди Ксандера. Может, он тебя защитит? – фыркает Терри недовольно и разворачивается на каблуках высоких берцев, а затем исчезает среди напыщенных парней и их подружек в блестящих платьях.
И кто тянул меня за язык? Я шумно выдыхаю и бреду обратно к бару, где за стойкой уже протирает стаканы мужчина лет сорока в черном фартуке с эмблемой клуба – яблоко раздора, кто бы сомневался. Вновь прошу коктейль покрепче и через пару минут потягиваю через трубочку отвратительно сладкую жижу с привкусом то ли водки, то ли чистого спирта. И такую дрянь подают в самом дорогом и пафосном клубе города? На презентации современной художницы, у которой наверняка денег куры не клюют?
Да в баре Овертауна по пятницам и то лучше коктейли мешают.
Никакого Ксандера рядом нет и в помине, еще недавно споривших друг с другом мужчин и след простыл, а на сцене поодаль уже не изгибаются девушки в полупрозрачных платьях. Даже на танцполе все притихли, словно вот-вот должно начаться шоу. Я покрепче сжимаю в руках бокал, ожидая худшего, когда гаснет свет, но ничего особенного не происходит.
Цветной прожектор подсвечивает спускающуюся со второго этажа высокую блондинку в длинном вечернем платье темно-красного цвета. Изящно наброшенный на шею платок отчего-то напоминает удавку, а довольное, в чем-то даже хитрое выражение лица женщины – морду кошки, добравшейся до полной миски молока. Есть в ней что-то странное, нечеловеческое.
И аура у нее – у Анжелики Дюбуа, главной звезды вечера, – такая же красная, как и платье. Только вовсе не яркая, а медленно темнеющая. Может, у Бакстера раньше была такая же, пока не почернела окончательно.
На языке чувствуется явственный привкус горечи, и я спешу заглушить ощущения еще одним глотком коктейля. Алкоголь приятно обжигает горло, а сладость медленно отходит на второй план.
Голос Анжелики, оказывается в десятки раз приторнее любого коктейля:
– Вы не представляете, как я рада вас видеть, дорогие. Каждый месяц мы с вами собираемся в «Садах» на презентацию и каждый месяц вы наполняете меня впечатлениями. Только благодаря вам я и могу творить. И сегодня я хотела бы представить вам одну из последних своих картин!
Анжелика изящно взмахивает рукой, указывая на опустевшую сцену. Включается проектор, и на когда-то гладкой темной стене теперь красуется картина, до жути похожая на болотную жижу на стене спальни Бакстера.
Мать твою, если и ту ерунду рисовала Анжелика Дюбуа, то я хожу по охрененно тонкому льду – ублюдок наверняка знаком с ней лично, а может, через нее выходит на Змея и только из-за того держит ее мазню у себя дома. Ладно, может, я просто ошиблась. Никогда не разбиралась в искусстве и начинать не собираюсь. Качнув головой, я опрокидываю остатки коктейля залпом и с грохотом опускаю стакан на стойку.
А художница и не думает затыкаться.
– Я назвала ее «Зеленый цвет моей души», – продолжает она, театрально заламывая руки, и шагает чуть ближе к сцене, пока наконец не восходит на нее и не смотрит на собравшихся в клубе сверху вниз. – И сегодня вечером мы по традиции проведем аукцион. Все вырученные средства пойдут на поддержку бездомных и в социальные фонды.
Дальше слушать не хочется. Я поворачиваюсь обратно к бармену и сталкиваюсь с безразличным взглядом его выцветших, когда-то голубых глаз. Не иначе как мужику болтовня Анжелики тоже не по душе.
Зеленый у нее цвет души, как же. Противно-красный, как запекшаяся кровь или подкрашенный кирпич, никакой не зеленый. Впрочем, если художница с приветом видела свою душу непроходимым болотом или лужей блевоты, то оставалось ей только посочувствовать.
Только времени на сочувствие у меня нет, как нет и часов. Прошло двадцать минут или нет, а сидеть на месте я уже не в силах. Поднявшись на ноги, пошатнувшись на непривычно высоких каблуках, я решаю чуть развеяться.
В зале не протолкнуться, так что я обхожу столпившихся вокруг Анжелики поклонников по широкой дуге: бреду вдоль кожаных диванов и веселых компаний, которым явно давно уже пора прекратить заливать в себя алкоголь. Но бутылок на столиках полным-полно, а кое-где и порошок рассыпан.
Не удивительно, что в клубе самого опасного человека в Майами собираются пусть богатые, но такие же наглухо отбитые гости. Может, половина из них здесь вовсе не ради художницы, как мы с Терри. Сейчас наглотаются всего подряд для смелости, а потом пойдут требовать у Змея денег или прикрытие. Прямо как я.
Твою мать, а если он меня и слушать не захочет? Переступив через чьи-то нагло вытянутые ноги, я сворачиваю в сторону туалетов. Небольшие помещения освещены ничуть не хуже, чем залы в клубе: повсюду неоновые картины, изображающие либо яблоки раздора, либо десятки самых разных надписей. И любит же Змей выпендриваться, оказывается.
Я качаю головой и приоткрываю двери женского туалета, да так и застываю на месте, придерживая ладонью дверную ручку. Девушка в коротком черном платье, задранном чуть ли не до груди, податливо выгибается в объятиях здоровенного амбала. Откидывает назад голову, взмахивая копной густых темных волос, и сама направляет руки амбала – заставляет того сжать ее грудь. Ни один из них даже не оборачивается, когда я едва не роняю сумочку. Для них словно и не существует ничего вокруг.
Ни меня, ни клуба, ни гребаного Змея на втором этаже. Это же, мать его, туалет, сюда может заглянуть кто угодно!
Но девушка лишь шумно стонет и подается бедрами назад, когда амбал вдалбливается в нее с таким остервенением, словно хочет проткнуть насквозь. Твою мать, ну его нахер. Решила, называется, поправить макияж перед тем, как подняться к Змею. Если у него такой бардак в клубе, удивительно, как он до сих пор железной хваткой держит большинство группировок в Майами.
И, развернувшись на каблуках неудобных туфель, я бросаюсь в сторону лестницы на второй этаж. Не оборачиваюсь и не смотрю по сторонам. Пусть даже я наступлю на ногу какому-нибудь мажору или собью с ног Анжелику – хуже моя жизнь уже не станет.
  
Снизу ничего толком не разглядеть, но свет там будто бы не такой яркий, да и в целом помещения выглядят иначе – стены обиты то ли кожей, то ли тканью, а на полу, судя по ступенькам, лежит паркет. И никаких сумасшедших прожекторов и скачущих между гостями танцовщиц.