Рыжий 2 (СИ)

Тем более, что я получил наглядное подтверждение тому, что могу влиять на ход истории какой бы инертной она и не была. В ноябре мой тезка Женька Журавлёв улетел в Союз, что-то у него в семье случилось, и он выбил из руководства отпуск. А на его место, временно, прислали срочника осеннего призыва, только-только прошедшего присягу. И прям мистическим образом оказавшимся и земляком, и тёзкой.
Евгений Муратов сам был из города Красный Сулин, но закончил училище в Ростове-на-Дону по профессии оператор холодильных установок. Во время одной из наших вечерних посиделок со сверхами, куда позвали и Муратова, он и рассказал страшненькую историю про то, как ехал поступать в Ростов из родного города. И во время одной из остановок электрички его накрыл прям животный страх, гениталии резануло страшной болью, а главное, взорвались его часы. Просто разлетелись по вагону осколками стекла, циферблата и механизма.
Парни-сверхсрочники просто посмеялись над этой, как они считали, сказочкой. А я прям остолбенел от догадки кто передо мной. В глазах возникли строчки из википедии об жертвах Чикатило, куда я полез за дополнительной информацией после просмотра первого сезона сериала. Евгений Муратов, сороковая жертва этого маньяка. И главное, запомнилась информация, что Чикатило прям с ненавистью растоптал часы убитого им мальчишки.
Оказывается, моё письмо всё-таки сработало. Или маньяка спугнули, или поймали и история пошла по другому пути, доказательство которому живой Евгений Муратов. А значит и у меня есть шансы всё изменить и постараться выбраться сухим и чистым из союза с моим прапором и его немецким другом.
Но когда я проезжал через Шлезвиг, за мной опять прицепился вчерашний «Фольксваген». В Гамбурге я потерял преследователей из виду и обнаружил их на своём хвосте только покинув город. И сразу в голову полезли нехорошие мысли о бандитах, БНД**, полиции или даже наёмниках, нанятых моими напарниками чтобы устранить меня.
По этому и решил оторваться, уйдя с трассы на грунтовку, и оказался в тупике. Окончательно замерзнув, плюнул на конспирацию, завёл двигатель, включил печку и медленно покатил к шоссе. К моему удивлению, никакой засады не обнаружилось и я, вырулив на асфальт, поехал в сторону Берлина.
…..
К своему берлинскому дому я уже подъезжал с сильным насморком, болью в голове и першением в горле. В квартире я первым делом измерил температуру, благо небольшую аптечку уже скомплектовал. Тридцать семь и семь, вроде и немного, но мне сразу стало ясно, что я простыл, перемёрзнув в автомобиле.
Выпил пару таблеток аспирина и, на всякий случай, таблетку нурофена. И завалился спать, не забыв выставить будильник. Звон которого еле поднял меня на ноги. Горло болело, из носа текло, а термометр показал тридцать семь и девять. Но мне надо было ехать.
Повторил принятие лекарств и, выпив горячего чая, и не почувствовав вкуса и сладости, пришел к выводу, что у меня «ковид». Сам над собой посмеялся — какой «ковид» в 1991 году? И поехал в свою часть.
По дороге чуть не заглох, кончился бензин. На парах в баке еле дотянул до ближайшей заправки, где и заправился. И где-то к обеду, полностью вымотавшийся, почти в сумеречном состоянии, загнал жигуль во двор моего «конспиративного» дома. Никто меня не встречал и не ждал, и я, переоделся в форму, и направился в расположение.
К моему удивлению, Михалыча в его каптёрке тоже не было, и спрятав пистолет и своё удостоверение личности, мне пришлось идти к старшине Василевскому.
— Заболел. Хреново мне, — прохрипел я, войдя в его комнату, и обессиленно рухнул на ближайший стул.
Игорь моментально сообразив что делать, нашел и привел единственного медика в нашей части, старшего прапорщика Татарчука. Который, потрогав мой лоб, приказал вызывать медицинскую буханку и везти меня в медицинскую часть автобатов.
Как меня забирали, везли и оформляли, помню словно в полусне. Более или менее я пришел в себя на следующее утро. Оказалось, что меня поместили в отдельный инфекционный бокс, где и продержали до Нового года, активно прокалывая, прокапывая и скармливаямне различные препараты.
 
А в обед 1 января 1992 года меня навестили начальник моего склада майор Чичун Сергей Петрович и майор-особист бригады. Фамилию особиста я не запомнил, а вот звали его Семен Семёнович, как Горбункова в «Бриллиантовой руке».
— Беда у нас, Евгений, — после взаимных уставных приветствий, произнес мой начальник. — Старший прапорщик Кузьмин погиб.
— Ооо, — только и смог я выдавить из себя.
— Это, в общем, секретная информация, — вступил в разговор особист. — Но ты единственный, кто с ним довольно близко общался и даже участвовал в одной операции, — и видя мои прифигевшивые глаза, пояснил. — Мы знаем о твоём участии в обмене металлических денег.
— А что с ним случилось? С Александром Михайловичем? — ушёл от ответа я, прекрасно зная и так, кто из присутствовавших здесь снабжал мелочью прапора.
— В новогоднюю ночь на него с ножом напал его напарник-немец. Ты должен был его знать. Майер, вроде. И ранил старшего прапорщика ножом, в ответ, тот застрелил немца из табельного оружия.
— Как? Он же всегда носил незаряженный пистолет, — удивился я.
— Значит, зарядил, — пожал плечами особист. — Михалыч немцу прямо в сердце попал, а сам истёк кровью. И его еще долго бы не нашли, если бы не начался пожар. Пожарные тела и обнаружили.
— Однако, — помотал я головой. — Чего они не поделили?
— Что-то, видимо, не поделили. И есть подозрение, что много не поделили. Скажи Евгений, ты знаешь ухоронки Кузьмина?
— Знаю.
— Ты должен нам их показать, — у моего начальника азартно заблестели глаза.
— А что я с этого буду иметь?
Майоры переглянулись и, улыбнувшись, друг другу покивали.
— Всё как ты и предполагал, Семёныч, — казалось с каким-то удовлетворением в голосе непонятно сказал майор Чичун.
— Ну, а то! — также непонятно согласился с ним особист.
— Лисин, если покажешь нам ухоронки, то мы тебя демобилизуем. Устроит тебя?
— Да, — согласился я, быстро справившись с удивлением. — А как вы это организуете?
— По медицинским показаниям устроим твою временную негодность к военной службе, ответил особист. — Тем более сейчас ты в медсанчасти. Через три дня из Лейпцига отправляется поезд с осенними демобилизованными. Вот с ними и отправим. А сейчас одевайся, собирайся, Сергей Петрович тебя отвезёт в часть.
…..
К счастью, сразу в каптёрку покойного Михалыча меня не потянули. И я успел навестить её без свидетелей, благо копии ключей у меня имелись и хранились в моей комнате. Лезть в три главных тайника старшего прапорщика я не стал, а вот нычку под подоконником, опустошил. Там была пачка советских денег разного достоинства, от рубля и до новых полтинников с сотнями. К моему удивлению, даже две новенькие двухсотрублёвые купюры нашлись.
Всего в пачке, перетянутой резинкой, насчиталась одна тысяча стодвадцатьдва рубля. Майорам советские рубли я оставлять не собирался, пусть делят ухоронки Кузьмина, тем более, что одна из них была с сюрпризом. А мне рубли пригодятся. В бывшем СССР они еще кое-что стоили, по крайней мере на билеты хватит, не собираюсь я добираться домой в плацкарте по ВПД***. Забрал свои документы, а пистолет, трогать не стал.
Заодно перетянул из каптёрки ящик водки и два блока сигарет «Kent», которые поутру и презентовал старшине Василевскому, огорошив его тем, что меня демобилизуют по медицинским показаниям. Игорь не особо поверил в такую версию, но водку и сигареты благосклонно принял и разрешил забрать из его каптёрки зимний и парадный комплекты формы.
Особо много вещей я за свои семь месяцев странной службы не нажил. Гражданская одежда и обувь, в которой я ездил по Германии, осталась в том, выделенном мне доме. Там же остались и Жигули «копейка». Доверенность на автомобиль у меня была выписана по 1 января 1992 года, а значит, и он сам мне был уже недоступен. К тому же я не знал про обстановку там. Мало ли, вдруг там полиция сейчас. Напрягало только то, что герр Майер обещал меня записать в домовую книгу. Надеюсь, он этого не сделал. А еще сильней надеюсь, что и домовая книга, и личное дело Эрика Фокса сгорели в том пожаре.