Тоннель
— А сама-то она кто, эта!.. — визжала главный бухгалтер. — Пускай свой диплом тоже показывает тогда! — и у визга ее появился запах, такой же сиропный, как ее гадкий парфюм.
— Три ребенка! Вместо каждого — три!
Скандалистка из голубого Пежо верещала хозяйственным мылом, и хлоркой, и детской рвотой, лысый товаровед вопил перегнившим луком и тряпками, а сильнее всего разило от седого профессора — сырым мясом и «Тещиной закуской», кровавыми простынями и фасолью. Чиновница из Майбаха опустила лицо в блокнот, но услышала пыльную вонь целлюлозы и кислую струйку чернил. Буквы дергались, наползали одна на другую, и кто-то прямо внутри ее головы скрипел пенопластом по стеклу. Такой мигрени у нее еще не бывало. Это вообще была уже не мигрень.
— Паразиты! — визжал пенопласт. — А сама-то она!.. Наззад, я сказал! Три ребенка вместо каждой бесстыжей сволочи! — И у пенопласта был тоже свой тошнотворный запах, а теперь еще цвет, ядовитый, кислотный, который бил по глазам толчками, как стробоскоп.
— Значит, вот мы как сделаем, мы сначала посчитаем детей! Всех до единого, а потом уже! Только потом, и на общих основаниях, на об-щих!
Владелице Пежо 206 (возраст — 44, образование высшее библиотечное, домохозяйка) пройти отбор не светило ни на каких основаниях, даже на самых общих. Будь она даже звездой хирургии — не светило все равно, и сообщить ей об этом стоило именно сейчас, чтоб увидеть, какое у нее станет лицо. Но чиновница из Майбаха не хотела больше ни лиц, ни цветов, ни запахов, особенно — запахов. Ей нужно было назад, в холодный стерильный воздух, пока все эти запахи не проникли вместе с нею за дверь. Поэтому глаза от блокнота она поднимать не стала, сосредоточилась на прыгающих строчках, заставила их успокоиться и просто прочла фамилию, отмеченную галкой, — первую, которая покорилась и улеглась:
— Красовский Игорь Витальевич! — Звук собственного голоса грохнул у нее в голове, как граната, но вокруг стало тише — сразу, как если бы сверху бросили ватное одеяло. — Игорь! Витальевич! — повторила она тогда. — Инженер-теплотехник. Есть такой?
— Я Красовский, — сказали совсем рядом. — Витальевич... Здесь!..
— Овсянников Константин Михайлович, наладчик компьютерных сетей, — прочитала она вторую случайную галку. — Хабибулина Фарида Рустамовна, климатолог, — и дальше пошла быстро, листая страницы, не всматриваясь: Жук Александр Степанович, слесарь-монтажник, Зотов Денис Иванович, сантехник. Бондаренко Злата Борисовна, технолог пищевого производства, Ким Андрей Геннадьевич, радиомеханик. Штайнер Валерия Сергеевна, химик-эколог.
Галок было немного, и сделаны они были наспех в самом начале, а новые девочка так и не проставила, но много и не требовалось. Теплотехник Красовский в идиотской брезентовой кепке выступил уже вперед с неуверенной идиотской улыбкой, и где-то в дальних рядах затолкался невидимый Овсянников или Жук и забормотал «разрешите, пожалуйста, извините, можно пройти», и чиновница из Майбаха обещала себе: четверть часа. Максимум, и ни минутой больше, даже если тридцать последних фамилий придется назвать наугад.
— Куда? Не пущу! — кричала пожилая бухгалтер и отпихивала теплотехника Красовского грудью, чтоб вернуть его на место в переднем ряду. — Никого не пускайте, держите там!
Но передний ряд растерялся и шустрого теплотехника не ловил. И когда в толпе объявилась химик-эколог Штайнер в черном измятом платье, ее пропустили тоже.
— У меня дочь! Я с дочерью! Вот, моя дочь! — повторяла красивая химик-эколог и толкала перед собой полноватую девушку лет двадцати, в которой чиновница из Майбаха узнала бы вторую свою регулировщицу, если б на секунду перестала читать. Но секунды все были на счету, и читать она не перестала.
— Вартанян Левон Самвелович! Тимохина Ксения Самуиловна! Кириленко Егор Тарасович!
— И не стыдно же, сволочь! — кричали кому-то.
— Вместо каждого — три ребенка!
— Наззад быстро!
— Я Тимохина! Вот паспорт, Тимохина, посмотрите!
— Так нельзя же, дорогие мои, подождите...
— …Моя дочь! Я с дочерью!
— Наззад! Все на шаг отошли!
Строчки снова запрыгали, галки кончились. В задних рядах, похоже, начиналась драка, передний совсем развалился. Теплотехник и лысый товаровед одинаково пахли носками и по́том, сироп и хлорка тоже перемешались — с ружейной смазкой, чернилами и луком, но сильнее и громче всего звучала фасоль, жирная фасоль в томате и сырое мясо, и никакого шага было уже недостаточно. Фасоль проникла везде, залезла к ней в уши и в рот, текла по спине, пропитала страницы блокнота.
— Коляда! Шемякин! Алиева!
Наверное, нужно было отдать какой-то приказ, чтоб все замолчали и отошли. Прекратить безобразный бардак, вернуть контроль. На этот случай тоже был, разумеется, план, как и на все остальное. Четкий, согласованный протокол, и если бы не мигрень, которая походила уже на инсульт, она вспомнила бы какой. Но пенопласт скрипел, визжал и рвался у нее в голове, и на одну или две коротких минуты, даже не на две — всего на одну она забыла о протоколе, и о приказе, и кому его следует отдавать. Зависла и перестала думать, а помнила только про ненавистный блокнот, который зачем-то надо было долистать до конца.
— Шайхутдинов!
И в эту-то самую минуту слабости, в этот самый трудный из всех, откровенно неудачный момент она и услышала голос, который нужен был меньше всего. Поверх бухгалтершиного визга и воплей истерички из Пежо, виноватого бормотания теплотехника Красовского, поверх бессмысленных имен и фамилий, которые даже сама она в общем гаме не различала, и гадкий этот голос ударил ей прямо в темя, как если б раздался откуда-то с потолка:
— Ребят, да чего вы слушаете-то ее, она же все врет! Вообще всю дорогу, да елки, чего вы опять-то ей верите? — Беглый убийца полицейских с расквашенной мордой, которому надо было все-таки прострелить голову еще там, возле баррикады, снова стоял на капоте Майбаха и показывал на нее грязным пальцем. — А ключик вчера еще в кармане у ней лежал, между прочим, сказала она кому-нибудь про него? Чего ж она вчера-то молчала про все, целый день нам мозги крутила? Хорош уже слушать ее вообще, так считаю! Да, ребят?
Вот тут чиновница в синем и насквозь теперь мокром костюме испытала наконец свежую, отрезвляющую ярость, подробно представила себе черную дырку посреди этого наглого лба, между наглых глаз, и даже ее мигрень будто бы на мгновение отступила.
— Вы террорист, — сказала она психопату с чужой кровью на рубашке и чуть не засмеялась, оттого что вот он стоит, наконец, где и должен, попался и никуда теперь не денется. — Вы преступник, вы человека убили. Полдня людей в заложниках продержали. Вы даже права не имеете обращаться сейчас к этим людям. Вам надо сидеть в тюрьме, а по законам военного времени... — Тут она поймала взгляд рябого своего помощника и собралась наконец кивнуть. Отдать запоздавший приказ и вернуть все на рельсы.
— А я так считаю, хорош нам вранину всякую слушать! — заорал провокатор и ловко скатился с капота вниз, за бронированный борт, и крик свой продолжил уже оттуда. — Наврали уже вагон! Проверить надо сначала, чего там за дверью реально и сколько там влезет народу! Пускай открывают, мы сами посмотрим!
— Все правильно, пусть нам покажут! — немедленно влезла истеричка из Пежо. — Своими глазами посмотрим, имеем право! И решать будем сами!
— Да может, там правда хоромы! — подхватили сзади.
— Не может быть маленькое такое, как это — маленькое делать такое, что никто не поместится!
— Наззад! На место вернулись все!
— Ну ясно ж уже, она тупо делиться не хочет! Самим чтоб на дольше хватило!
Разбитая морда мелькнула за Майбахом и снова пропала, но это было уже неважно. Толпа выходила из берегов, и все перепутались — химик-эколог с дочерью и горбоносый профессор, теплотехник Красовский, дачница в шортах и Тимохина с паспортом и кричали одновременно.
— Тебе, что ль, построили, сука! Людям построили!
Прямо перед собой чиновница в синем увидела немолодое бухгалтершино лицо, перекошенное и красное, подумала про маленький тамбур у себя за спиной, тесный, как консервная банка, и сделала шаг назад. Всего один малодушный шаг, потому что ее минута слабости, оказывается, все еще длилась. И левым плечом толкнула рыжего водителя автобуса. Не толкнула даже — задела, зацепила легонько.