Тоннель
А потом увидел симпатичного лейтенанта, который не дал ему умереть у решетки, а после бросил у баррикады, и рассердился еще и на него. Потому что если б не лейтенант, это всё уже бы закончилось — по крайней мере для них двоих, для доктора и кота. И он дал себе слово, что в бессмысленной пытке участия дальше принимать не станет. Просто не станет, и всё, потому что никому и ничем больше здесь не обязан. Только коту. ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 23:04
— …Ну конечно, сначала дети, — сказала мама-Пежо и положила руку на спинку инвалидной коляски. — Дети — сначала. С этим никто не спорит, надеюсь?
С этим и правда никто не спорил. Но жена-Патриот при этих словах все равно огляделась, как если бы ожидала драки и готовилась к ней заранее. Маленькие Патриоты стояли тут же, заспанные и розовые.
— Правильно, дети и женщины, — сказала дачница в шортах. — Тут и говорить нечего.
— И с кем вы про это говорить собрались, интересно? — спросил москвич в третьем поколении. — Не вижу их что-то никого.
— А чего ж она сразу тогда детей не взяла? — поддержали его. — Уж детей-то можно было сразу, наверно...
— Куплено все у них, как обычно, — уверенно сказал москвич. — Блатных провели, и привет.
— Нет, вы извините, но как же вам не стыдно, а? — перебила седая владелица Лендровера. — Ну зачем, вот скажите мне, зачем им все тогда было делать? Чтобы что? Воду нам доставать, продукты, зачем?
— Ой, да всё уже, хватит, ей-богу, — перебили и ее. — Вон же человек своими глазами видел...
А человек, видевший все своими глазами, действительно стоял тут же, у грязной Тойоты, и оказался этот человек тем самым инженером, которого всем собранием, включавшим и владелицу Лендровера, провожали недавно ломать стену. И вид у инженера был такой, словно новости у него действительно очень, очень плохие.
— Так пошли вместе и посмотрим, — предложил лысоватый товаровед из «Пятерочки». — Ну чего кричать в самом деле, может, и правда недопонимание... сходим и выясним сами. Далеко это? Вы дорогу покажете?
Инженера, на которого была вся надежда, это разумное предложение внезапно расстроило, казалось, еще сильнее. И теперь только стало видно, что расстроен вообще-то не один инженер, но и вся компания у Тойоты. И у мамочки из Пежо, и у рослого полицейского, у священника с бородой — да у всех, даже у полуголой девицы из кабриолета, лица были чем-то похожи, неуловимо пока и непонятно. Но чего-чего, а надежды в лицах не было совсем, и значит, плохие новости точно еще не закончились.
— Можете не трудиться, — сказала рыжая хозяйка Тойоты неприятным торжественным голосом. А то и злорадным, и злорадство тоже было непонятное и одинаково поразило всех, включая женщину из Лендровера. — Ходить никуда. Мы им там не нужны.
— Не совсем так, — сказал инженер. На жену он старательно не смотрел. — Дело в том... — сообщил он своим ботинкам. — В общем, внутрь я, конечно, не заходил, но... там у них автономная система. Очистка воздуха, водоподготовка... Собственный цикл, какой-то источник энергии независимый. Я так понял. У таких систем есть лимит. Понимаете? Предел. И он, судя по всему, не очень большой.
Вокруг стало тихо, как в театре. Даже лампы под сводом потолка на время как будто перестали звенеть, и слышалось только дыхание, пятьсот затрудненных вдохов и выдохов.
— Это что значит? — спросила владелица Лендровера. — Что он говорит, я не понимаю?
Инженер молчал и смотрел себе под ноги. Тишина густела.
— Ох, да господи боже мой! — рявкнула инженерша. — То и значит! Не нужны им там ваши дети, им персонал нужен. Чтоб систему обслуживать. Инженеры вот, например. Агрономы, может, какие-то, физики. Врачи. И кого надо, они сами себе отберут, не беспокойтесь! Солдаты у них уже есть. ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 23:07
Оба дробовика Валера оставил за дверью, в узком тамбуре со скафандрами, где топтались девять новобранцев под приглядом рябого охранника. Сообразил в последний момент, что оружию шеф вряд ли сейчас обрадуется даже в его, Валериных, руках, и до того, как зайти, быстро приткнул у стеночки. А вот кожаный плащ снять так и не решился и уже битый час сильно потел под ним, но вместе с тем почему-то мерз — воздух в комнате с экранами был ледяной, пах лимоном и дул с потолка прямо в шею, как в самолете. Плащ снимать без команды было нехорошо и отсесть от колючей потолочной струи тоже было нельзя: дед еще его не заметил и в любую секунду мог сделать это — выглянуть и проверить.
Из передней комнаты, в которой томился Валера, дед вылетел почти сразу и белобрысую стерву уволок за собой, в дальнее помещение с койками, и поначалу скандал там был страшный. Причем орали оба — не только шеф, но и стерва, которая с начальством вообще-то никогда себе раньше такого не позволяла. В какой-то момент Валера представил даже, что они подерутся — верней, что драться полезет дед, но в этот раз очень запросто получит сдачи: охранника он забыл снаружи, и рослая баба легко могла свернуть ему шею, как цыпленку. Или придавить, к примеру, на койке подушкой, а после объявить, к примеру, сердечный приступ и все подмять под себя. Но пока Валера раздумывал, надо ли заглянуть и вмешаться (и чем это для него обернется, если вдруг уже поздно), старик и сам, наверно, тоже чего-то такое почуял. А то и попросту выдохся, потому что вопли прекратились и перешли пускай и в злобный, но тихий бубнёж, а теперь уже минут сорок из-за дальней двери и вовсе не доносилось ни звука.
Как если б они все-таки отчего-нибудь померли там, ну мало ли, тревожно гадал Валера. Или наоборот, договорились и ушли вдвоем в какую-то следующую, совсем уже главную комнату, где им никто не понадобится. А уж он-то, Валера, был точно больше не нужен и никакого себе применения в этом космическом месте, как ни старался, придумать не мог. Но с другой стороны, ведь взяли ж его сюда — всех оставили, а его таки взяли, и значит, за ним вернутся. И вот тут оплошать никак уже было нельзя, так что сидел он на краешке стула в тяжелом плаще и застегнутом пиджаке с самым бодрым и решительным видом. Мерз, потел и глаз не спускал с посторонней девчонки в джинсах — просто на случай, если предполагалось, что он за нею присмотрит.
А девчонке здесь было тем более делать нечего. Лет ей было от силы пятнадцать, школу, наверно, еще не закончила, и уж точно не стоило пускать эту соплю в козырное кресло перед экранами, в то время как он, Валера, место свое понимал и от экранов и кнопок отсел подальше. Первые полчаса она только хлюпала носом да стучала зубами (майка на ней была совсем легкая, тьфу, а не майка), а когда вопли за дверью стихли, принялась листать свой блокнотик туда-сюда и грызть ручку, как зубрила перед уроком. К зубрилам Валера имел собственный давний счет. Ишь ты, цаца, уселась тоже, и тетрадку еще ей выдали. Все разговоры про список он пропустил по шоферской привычке не вслушиваться и не вникать, если дело не касалось персональных его, Валериных, компетенций (например, во сколько подать машину, надо ли раскрыть зонт, а когда самое время не оглядываться и оглохнуть), и без этой полезной способности на службе своей вряд ли бы продержался двадцать восемь, на минуточку, лет. Но сегодняшний жуткий день был к Валере жесток, и обязанности его, пусть пока неизвестные, тоже явно теперь как-то переменились, и он честно старался припомнить эти самые разговоры, так что от стараний у него даже заболела голова, однако слышал просто ровный бессмысленный гул. И про чертову тетрадку подозревал только, что написано там что-то важное. А толстожопая стерва, потерявшая всякие берега, отдала ее зачем-то на хранение сопливой школьнице и, понятное дело, скоро будет за это наказана. Если не удавила, конечно, деда на койке подушкой, а ведь могла запросто, иначе чего ж там так тихо? В этом месте Валерины мысли завернули было на новый круг, и он снова начал гадать — может, просто стукнуть тихонечко в дверь, не заглядывать, только спросить, — но тут мелкая цаца вытерла нос, потянулась и ткнула пальцем в одну из космических кнопок. Безо всякого разрешения, взяла и нажала. Из угла ему не видно было какую, однако крайний экран мигнул вдруг и ожил, и возник там какой-то коридор, весь белый и совершенно пустой.