Тоннель

— Ох ты ж, ёб твою, — сказал старлей и потянулся к стальной пике, и только тут доктор оглянулся и заметил его.
— Осторожней, — сказал он. — Вас может ударить током. Они, кажется, кабель пробили.
И стена, и застрявший в ней молоток выглядели безжизненно и неопасно. Старлей попытался припомнить что-нибудь из школьной физики и не припомнил, всплыли только слова «фаза» и «заземление», так что руку на всякий случай убрал и спросил:
— Кто пробил?
Лицо и волосы у доктора были пыльные, как будто на него высыпали пудреницу. На лбу запеклась кровь, ярко-красная на белом, и в этом неряшливом гриме крошка стоматолог внезапно стал похож на недорисованного Джокера.
— Да кто они-то? — повторил старлей. — Они ж воздух нам отрубили. Там знаете что творится?
Вместо ответа доктор снова опустился на четвереньки и продолжил рыться в строительном мусоре у себя под ногами.
— Представляете, пропали, — сказал он глухо. — Я нарочно так положил, чтобы на глазах были, а потом отвлекся — и всё. Неужели взял кто-то, господи, как неудобно.
— Кто? — еще раз спросил старлей, отмечая, что в третий раз задает один и тот же вопрос и не получает ответа. — Вы про что вообще?
— Вот тут лежали, — бормотал доктор. — Какие-то дорогие очень, такой, знаете, циферблат... У него запястье отекло, надо было на другую руку ему надеть, а я снял. Я же рядом все время... ну как это? Как можно украсть часы у человека, когда он без сознания?
Крыша поехала, понял лейтенант, который за полчаса по дороге к воротам навидался всякого и ничему уже не удивлялся. И все-таки шагнул к решетке и посмотрел на пацана из Гольфа, того самого, со сломанной рукой. Пацан был не без сознания, он был мертвый. Очень, очень мертвый, совсем. И лейтенанту опять стало муторно и гадко, как если бы он и спер эти сраные пижонские часы. Как если бы он в самом деле хотел отобрать дурацкого рыжего сеттера у двух крикливых стариков и нарочно бросил девчонку из Тойоты одну у проклятой Газели.
— Слушайте, ну их же надо найти, — сказал он вяло, имея в виду не часы, а неизвестных безруких идиотов, которые закоротили проводку, и понимая заранее, что ничего этим, конечно, уже не исправить, и потому искать их нет смысла, никакого смысла вообще.
— Да где их найдешь теперь, всё, — так же вяло отозвался доктор. — Бесполезно, — и сказанное в равной степени относилось и к сбежавшей шестерке незнакомцев, которых он принял за спасателей, и к часам мертвого мальчика, и к самой его смерти. Нелепой бессмысленной смерти от обычного перелома. Он не мог уже вспомнить, зачем ждал ее и что собирался делать после.
И тут в переноске, стоявшей возле дальней стены, заорал кот. Хрипло, обиженно и довольно громко, как заорал бы всякий, кто бог знает сколько времени просидел в тесном зарешеченном ящике, хлебнул горя, натерпелся страху от дыма, огня и грохота и решил, что заслуживает наконец утешения.
Маленький стоматолог и рослый молодой полицейский одинаково вздрогнули и переглянулись, а потом доктор поднялся на ноги и, торопясь, захромал к переноске.
— Голодный, наверно, — сказал лейтенант и ужасно почему-то обрадовался.
Доктор присел над ящиком и заглянул внутрь.
— Ну прости, милый, — сказал он коту. — Я знаю, знаю. Прости, пожалуйста. ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 15:09
Седой азербайджанец в белом Ниссане Кашкай, который весь последний час потратил на то, чтобы успокоить свою жену и нисколько в этом не преуспел, выглянул из окна и увидел рослую чиновницу в синем костюме. Ту самую, которая на утреннем собрании возле патрульного Форда обещала раздать воду и навести порядок. Порядка в тоннеле, насколько успел заметить владелец белого Ниссана, с тех пор стало еще меньше, а после того как на целых три минуты погас свет, ситуация ухудшалась прямо-таки стремительно.
Сначала мимо по проходу пробежала небольшая группа людей, за которыми гналась вторая, чуть более многочисленная группа, и между ними возникла краткая яростная стычка, во время которой вторые бегущие убеждали первых, что бегать ни в коем случае нельзя. Потом какие-то молодчики, ничуть не стесняясь свидетелей, разбили стекло и вскрыли лупоглазую легковушку с огромной пиццей, нарисованной поперек борта. Тогда он попытался выйти из машины в первый раз — он знал, что никакой пиццы в маленьком Матизе нет, потому что сам же еще ночью купил у водителя последнюю «Маргариту» для своих дочек. Сумма, которую он заплатил за подсохший кружок теста с сыром, была немыслимо высока, и все же он отдал ее добровольно, как и остальные покупатели. А вот мародерство, самовольное и наглое, необходимо было пресечь сразу, пока оно не распространилось. Тем более что хулиганы, разорявшие злополучный Матиз, были почти дети, немногим старше его студентов; он умел с ними разговаривать и не сомневался, что сумеет устыдить их и остановить безобразие. И конечно, остановил бы, если бы не жена. Его умная насмешливая красавица жена, которая вела свою кафедру, как корабль, и легко давала отпор не только карьеристу-ректору, но и суровой бакинской свекрови и которая как-то необратимо вдруг испугалась накануне, когда закрылись ворота. И с этого момента стала не похожа на себя. Говорила быстрым незнакомым голосом. Ни разу не улыбнулась. Не отпускала от себя дочерей, не желала выходить из Ниссана и даже едва согласилась открыть окна. И стоило ему распахнуть дверцу, обхватила его руками и запричитала неприятной бабьей скороговоркой, а потом так истошно по-деревенски завыла, что заплакали девочки, и он остался. Раздраженный, беспомощный, сердясь на себя и на нее, особенно на нее, потому что совсем ее не узнавал.
 
Во второй раз он собрался выйти, когда вернулась славная пара из соседнего Хёндай Санта Фе. Звали их Игорь и Наташа, и в четыре утра они вместе пили кофе из термоса и шутили про внезапное богатство, привалившее прыщавому доставщику пиццы. После перегона симпатичные соседи угостили девочек яблоками, попросили его присмотреть за Хёндаем и отправились в хвост колонны разузнать новости. А когда пришли назад, с милой интеллигентной Наташей случилось что-то вроде припадка, она рыдала и вдруг закричала ему «это ваши, ваши взорвали, когда ж вы уйметесь, сволочи». Люди из окрестных автомобилей притихли и начали оглядываться, и лица у них стали одинаковые и чужие, хотя почти всех он уже знал по именам и успел перекинуться одной-двумя репликами. После этой некрасивой сцены (девочки снова плакали) жена потребовала поднять окна и запереть двери, и спорить он не стал. Ему нужно было подумать. Расспрашивать соседей было теперь бессмысленно, и он понимал только, что, скорее всего, произошел очередной теракт и его, как всегда, приняли за бандита, радикального дикаря. Такое бывало и раньше, когда он был помоложе. Но даже сейчас после всякого взрыва или захвата заложников проходили недели, прежде чем можно было снова спуститься в метро без риска, что каждые двадцать шагов придется предъявлять документы или какая-нибудь девица в панике выскочит из вагона. Не то чтобы он привык, просто начал ездить в университет на машине и даже научился шутить об этом. Очки, гипертония, шестьдесят четыре года, а девушки по-прежнему неравнодушны. Доктор технических наук, визит-профессор Массачусетского университета не нравится полиции, потому что у него неправильный нос. Да-да, Ларочка, у меня красивый нос, просто он не годится для московского метро. Жена реагировала гораздо острее, ей никогда не было смешно.
И все-таки взрыва ведь не было. Взрыв — это разрушения, раненые, это грохот, в конце концов, которого никто не слышал. А в тоннеле под рекой это еще и вода, тонны воды, которые должны были хлынуть внутрь еще ночью. Всякий, кто выбрал для теракта автомобильный тоннель, постарался бы разрушить свод и затопить бетонную трубу целиком. Или запечатать ее и пустить газ. Ну или хотя бы взорвать самодельную бомбу с гвоздями и шурупами где-нибудь посередине, в самой гуще людей и машин. Теракт — это в первую очередь шоу, рассчитанное на публику. Тщательный сложный перформанс, и смысл его, конечно, не только в том, чтобы убить кого-то, но в том, чтобы сделать это как можно эффектнее. Шумно, с театральным размахом. Нужны яркие заголовки в новостях и жуткие фотографии, иначе не стоит и затеваться. И потому ворота, загородившие въезд и выезд, были не просто возмутительны, они были возмутительно банальны. Это был слишком бездарный ход, слишком пресный — просто запереть пятьсот человек под землей и дать им медленно умереть от жажды. Во-первых, оставался риск, что их успеют спасти. Но даже если нет, если допустить, что помощь опоздает и все они правда в конце концов умрут, все равно вышло бы скучно и бескровно. Недостаточно громко для того, чтобы мир содрогнулся по-настоящему. Зря потраченные силы и деньги.