Тоннель
О том, чтобы снова сесть в пыльное кресло и разглядывать карту расплющенных мух на стекле, тошно было даже думать. Продам тебя, ржавое ты ведро, мысленно сказала она Тойоте, сразу как выберемся. На «Авито», за полцены. Завтра же и продам.
Голоса совсем стихли, в проходах было пыльно и пусто, и ей вдруг захотелось взять и уйти отсюда. Ничего не брать с собой, не оглядываться и просто пойти вдоль длинного ряда машин. Не для того чтобы увидеть другой конец тоннеля, а только чтобы не быть здесь. И решение это — не быть здесь — показалось ей таким правильным и очевидным, что она не стала его анализировать. Повернулась к обреченному рефрижератору спиной, быстро обогнула патрульный Форд, а мимо УАЗа Патриот уже почти побежала.
И тут же из окна маленького голубого автомобиля высунулась женская рука и преградила ей путь, как шлагбаум.
— Подождите, — тихо сказала мама-Пежо. — Пожалуйста, на два слова.
Даже когда она говорила шепотом, в конце каждой фразы отчетливо слышался восклицательный знак. Ох, да чтоб тебя, подумала Саша, и подошла, и заглянула в салон.
Щекастый мальчик спал, уткнувшись лицом в грудь матери, похожий на увеличенного в несколько раз младенца. Мама-Пежо вернула руку на плечо сына, посмотрела на Сашу и сказала:
— Ему очень тяжело здесь. Жарко, и они так кричат все время.
Видно было, что и ей тоже здорово досталось. Кудряшки совсем обвисли, царапина на щеке воспалилась, лицо было измученное и серое. Даже ее тесный автомобильчик изнутри напоминал теперь поле битвы, в которой женщина из Пежо очевидно терпела поражение, — сломанные карандаши, исчерканные мятые бумажки, опрокинутый термос. И Саше вдруг пришло в голову, что кругленькая противная Амбридж ни разу не ходила с остальными в туалет и, значит, устраивалась как-то иначе, одна, и вряд ли так уж далеко, а после неудачного штурма Газели не выходила из своей машины вовсе. Сколько прошло времени, часов пять? Шесть?
— Вам никуда не надо? — спросила она. — Хотите, я посижу с ним немножко?
Мама-Пежо поджала губы.
— Вы не справитесь. С такими детьми, простите, надо уметь обращаться. Этому учатся специально.
Ну еще бы. Конечно. Если ты не мать, все тебе начинают рассказывать, чего ты не понимаешь и не умеешь. И ведь не уйти уже, неудобно.
— Он вас не знает, — продолжила мама-Пежо другим голосом, мягче. — Испугается, может вас ударить. Ему вообще в машине не нравится, особенно когда стоим, в пробках очень трудно всегда. Мы долго учились, привыкали, знаете — сначала десять минут, пятнадцать, я ночью его вокруг дома возила, по дворам. Ночью нет никого, можно быстро, он любит быстро и засыпал даже, и я тогда подольше ездила. Но чтобы так долго... И мы стоим же еще, понимаете? Не знаю, сколько он еще продержится.
— А может, его покатать? — спросила Саша. Ясно было, что она тут застряла. — Ну, знаете, как маленьких катают. Когда он проснется. У вас же есть коляска? Можно пойти по проходу. Туда, потом обратно. Я все равно собиралась. Попросим, чтоб не шумели.
— Да, да. Покатать, — повторила мама-Пежо рассеянно. — Скажите, почему вы с ними не пошли? — и подняла наконец глаза, как если бы все, что они говорили прежде, не имело значения и настоящий разговор начался сейчас, с этого вопроса.
— Мне кажется, это бесполезно, — ответила Саша и осеклась, потому что вот так прямо пока даже думать ни разу себе не позволила, а тут вдруг сказала вслух. Ничего себе, выбрала момент.
Женщина с ребенком на коленях продолжала смотреть на нее снизу вверх, пристально и серьезно, и едва заметно кивнула.
— Не помешаю? — спросили сзади, и кто-то коснулся Сашиного плеча. — Извините, не могу больше там одна.
Ладонь у грустной красавицы из Порше была прохладная. Кольца она сняла, и на пальцах белели нежные полоски, и пахла она жасмином и бергамотом, а волосы стянула в изящный узел на затылке. И Саша внезапно очень ей обрадовалась.
— Знаете что, — сказала она. — Знаете что? А давайте все-таки сходим. Ну правда, что сидеть-то на одном месте. Они, наверное, грузовик открыли уже.
— А давайте, — улыбнулась женщина из Кайен и сразу стала еще красивее. Ничего плохого не могло случиться с человеком, который так улыбается и так выглядит, просто не посмело бы случиться. Нужно было только держаться поближе, чтобы это зыбкое чувство не развеялось раньше времени.
— Он только заснул, — с упреком сказала мама-Пежо из темной машины. — Я еле его успокоила.
Сейчас она попросит остаться и ждать с ней, поняла Саша, и уйти уже точно станет нельзя. Женщина-Кайен молчала и пахла жасмином.
— Если что-то все-таки начнут раздавать, — наконец сказала мама-Пежо. — Я не очень в это верю, но вдруг. Вы тогда попросите, пожалуйста, чтобы нам отложили. Если не трудно.
— Конечно, — быстро ответила Саша. — Господи, ну конечно, не волнуйтесь. Мы сами. Мы вам всё сюда принесем. ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 13:34
Рыжий водитель ИВЕКО спал на удобной лежанке в задней части кабины, задернув шторки. Холодильную установку он выключил еще ночью, но особенного беспокойства пока не испытывал: температура в будке рефрижератора держалась долго. Как и у юного таджикского Газелиста, напарника в этом рейсе у него не было, и просторное спальное место принадлежало ему целиком. Там-то он и провел всю ночь и половину дня, и причин тому было две. Во-первых, все опытные дальнобойщики умеют долго спать впрок и такой возможностью пренебрегают редко. А во-вторых, его всерьез насторожили вопросы русской женщины с блокнотом, которая утром записала номер его грузовика и как-то нехорошо заинтересовалась характером груза, запертого в фургоне под двумя таможенными пломбами. Вернувшись к себе в машину, он закрылся изнутри, спрятал подальше накладные и ключ от полуприцепа, съел полторы копченых колбаски и помидор и затем рассудил, что вступать с любопытными соседями в дальнейшие переговоры и даже рассиживать за рулем у них перед носом не только не обязательно, но и неразумно. И, чтобы не внушить им какие-нибудь новые вредные мысли, забрался в спальник и дал себе слово без острой необходимости его не покидать. Необходимость пока возникла всего дважды: в начале одиннадцатого он тихонько спустился из кабины через пассажирскую дверь и помочился на заднее колесо тягача. А в полдень ненадолго сел за руль и отогнал ИВЕКО на триста метров назад, выполняя просьбу вежливого незнакомца в очках, который объяснил ему по-английски, что маневр нужен людям в начале колонны и все ему будут очень благодарны. С этого момента он считал свой долг вежливости выполненным и потому искренне возмутился, когда через два часа снаружи опять постучали, и решил притвориться, что все еще спит и никакого стука не слышит. Он лег поудобнее, закинул руки за голову и снова закрыл глаза. ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 13:35
— Ну мы же никуда не пойдем, правда? — спросила женщина в белом Ниссане, отпустила одну из сонных дочерей, нервно заправила крашеную прядь за ухо и тронула мужа за плечо. — Алик, мы не пойдем, да? Он какой-то фанатик, по-моему. Сумасшедший. Как он на меня зыркнул, ты видел?.. У них там секта какая-нибудь или что-то похуже, точно тебе говорю.
Муж не ответил — то ли не услышал, задумавшись, то ли был не согласен и подбирал аргументы. Темноволосая девочка, которую больше не обнимали, потерла глаза и принялась со скукой смотреть в окно. Ее сестра уже снова спала, приоткрыв рот.
— Алик! — позвала женщина и наклонилась вперед, разбудив и вторую дочь. — Посмотри на меня. Мы не пойдем. Приходит какой-то тип, рожа уголовная... Может, они просто хотят, чтобы мы оставили машину. Не знаю, заманить нас куда-нибудь, да мало ли что им нужно? А этот ходит и прощупывает. Ищет дураков, которые поведутся.
Эти два утверждения насчет зловещих намерений маленького таксиста и его пособников, сделанные одно за другим, несомненно противоречили друг другу, и даже сама говорящая, похоже, это заметила, потому что продолжила быстро, пока муж не успел перебить ее: