Тоннель

— …Ну чего вы, ребята, а? Места есть, можно с семьями, всё нормально! Эй, алё! — громко, весело повторил человек с разбитым лицом, и слова его опять отразились от стен, поднялись к потолку и растаяли эхом где-то между рядами.
Желтый маленький Ситроен стоял запертый, и все прочие автомобили тоже стояли запертые, с запотевшими изнутри окнами. В гулких темных проходах не было никого.
— Вам ружье бы убрать, — сказала чиновница. Чертов лифчик она сняла-таки по дороге, и, боже, как ей стало легко. Неприлично, как давно уже не было. — Так не выйдет никто, они вас боятся.
— Это вы тут всех распугали, — прошипел он сквозь зубы. — Солдафоны еще эти ваши, как расстрельная команда. — И еще раз повысил голос: — Я не понял, ребят, кого ждем-то? Говорю же — решили вопрос, можно всем! Выходите!
Ополченцы с фонарями и ружьями в самом деле смотрелись, наверное, жутковато. И особенно из машин, где попрятались автовладельцы. Да и в голосе, который сулил им спасение, никакого веселья уже не осталось. Батарейка у человека с разбитым лицом, очевидно, тоже наконец разрядилась где-то на полдороге, а вот снять с себя ему было нечего.
— Я могу им сказать, чтобы отошли, — предложила чиновница. — Или, может, сложить оружие?
— Очень умно, конечно. Вы еще скажите — раздать, чтоб нас тут из него же и постреляли, — раздраженно ответил он. — Так, ребята, короче! Идем или нет? Последнее предложение!
— Ну давайте я их уведу, — сказала она. — Вы командуйте, мне все равно, — и это была совершенная правда.
— Перестаньте! Болтать! — Ствол дробовика дернулся и царапнул ей кожу между лопаток — именно там, где немного еще зудело, в том самом месте.
— …И тогда вы не будете выглядеть как бандит, — сказала она терпеливо, потому что хотела ему такого же облегчения, — который взял в заложники женщину...
— Заткнись, сука, — перебил он, — заткнись, заткнись, башку тебе отстрелю, — и закричал снова, обращаясь к тихим закрытым машинам: — Эй! Так и будем сидеть? Блин, народ, я реальный шанс предлагаю, всех могу провести, тут идти-то два шага, ну!..
В желтеньком Ситроене шевельнулись как будто и замерли, но сидящих внутри видно не было. По его лобовому стеклу ползли вниз тяжелые капли и сверкали в свете голубых фонарей, как роса в ночном лесу. Воздух стоял неподвижно и твердел как цементный раствор, двигались только капли. И чиновница думала вяло, что планы — любые — одинаково уже бессмысленны, время планов прошло, и про это знают и ополченцы, и люди в Ситроене. В этом и была разница между ними и человеком, который держал дробовик у нее за спиной: он был еще не свободен. Он сердился и чего-то еще хотел, и злость его была глупая и смешная.
— А ну вышли! — заорал он. — Вы ж тут сдохнете, идиоты, кретины! Что ж вы прячетесь-то, от кого? Ну теперь-то какая вам разница? Вышли быстро, кому говорят! — и кинулся к Ситроену, позабыв про заложницу и ополченцев. — Сука, вышли, вы-шли! — зарычал он и стукнул прикладом дробовика сначала по желтенькому капоту, затем снес боковое зеркало и ударил наконец в заплаканное лобовое стекло, не разбил и ударил еще раз.
Стекло смялось и пошло трещинами. У чиновницы опять зачесалось между лопаток, и, наверное, стоило отойти, чтоб ее не задело осколками. Стало слышно, как в Ситроене кричит женщина — тоненько, на одной ноте, и водительская дверца наконец распахнулась; однако у человека с разбитым лицом уже была другая задача: он методично и молча лупил прикладом по капоту и передним стойкам, как будто обиду нанес ему именно маленький желтый автомобиль и нуждался теперь в наказании.
— Чего ты творишь-то, рожа твоя козлиная! — завопил водитель Ситроена, краснолицый, пузатый, в клетчатой рубашке, размахнулся и врезал человеку с дробовиком по разбитой скуле кулаком.
Тот качнулся, оскалился, но не упал.
— Коля, Коля, не надо! — кричала женщина в Ситроене. — У него ружье, Коля! — Она тоже карабкалась вон из машины.
— Ноги вырву тебе, поганец, — ревел Коля, похожий на клетчатый шар, и одною красной рукой ухватился за дробовик, а другую опять занес для удара.
 
Если он сейчас выстрелит, подумала равнодушно чиновница и мысль не закончила. Очень стало вдруг шумно: захлопали дверцы, по проходу к желтой машине сбегались люди, между ними мелькнула легкая рыжая тень и раздался собачий лай — истерический, жалобный.
— Чарлик, фу, Чарлик, быстро ко мне! — визжал женский голос. — Коля, господи, Чар-лик!
И от этого визга у чиновницы заложило правое ухо. Звуки снова были глухие, далекие, словно сверху ее накрыли стеклянной банкой. И она смотрела из своей банки, как толстый водитель Ситроена тянет на себя дробовик, на плече у него висит женщина, рядом прыгает пёс — какой-то охотничий, длинноухий, — и никак не могла понять, где ствол, с какой стороны, и важно ли это.
Тут ее как будто толкнуло что-то — сильно, небольно, как если бы просто тряхнули банку, верх и низ поменялись местами, и она увидела крупные зерна асфальта, кусок покрышки и чей-то ботинок. Ничего интересного, дальше можно было и не смотреть, но ботинок дергался и отвлекал, и летели от ботинка песок и мелкие камешки. Я упала, была короткая мысль, такая же неинтересная, но ботинок дергался, и чиновница все-таки пригляделась — просто так, безо всякого любопытства. Человек с разбитым лицом, оказалось, тоже упал — он лежал на спине возле Ситроена, хрипел и скреб по асфальту ногами, как если бы даже так, лежа, еще сердился. А за шею сзади держал его кто-то смутно знакомый, светловолосый, согнув руку в локте, и рука была вся исцарапанная, раньше царапин, кажется, не было. Сердитый худой человек умирал, ногтями за руку цеплялся слабо, и глаза у него закатились. А потом просто умер и сердиться наконец перестал.
Вот теперь уже точно смотреть было не на что, можно было не делать совсем ничего. Ни-че-го, повторила она про себя и хотела лечь поудобнее, потому что очень устала, как ни разу еще в жизни. Очень, очень устала. Пол немного раскачивался под ней, словно полка в спальном вагоне, да, в вагоне, в ночном питерском поезде, где стучат колесные пары, подушки хрустят от крахмала, а снаружи прохлада и свежесть, мокрый лес и луна.
Но и тут ей не дали покоя. Кто-то тряс ее за плечо, дергал за руку, кто-то даже поднял ей голову и брызгал в лицо водой, и прохладный поезд исчез, а луна оказалась голубым фонарем. Ее собственным, который она же и уронила. Даже слух к ней опять возвращался, так не вовремя.
— Что с ней, в обморок, что ли, упала?
— Отойдите!.. Воды еще принесите кто-нибудь!
— Да какой обморок, посмотрите на нее, господи...
— Дорогая, вы ранены? Можете сесть?
И она послушалась вдруг и села — против воли, потому что была так приучена, и кожа опять у нее горела, а в теле болела каждая мышца.
— Я... в порядке, спасибо, — сказала она неправду и взглянула в лицо седому профессору, который глядел на нее с ласковым беспокойством и с которым она продолжала почему-то встречаться в самых разных местах.
— Не волнуйтесь, моя дорогая, всё, всё. Ничего он вам больше не сделает, — сказал профессор и протянул ей жестянку из-под горошка, куда кто-то налил воды. — Вот, возьмите, умойтесь, и давайте попробуем встать.
В этой страшно истерзанной и босой окровавленной женщине он чиновницу не узнал. И никто не узнал поначалу, так она была не похожа на холеную акулу с блокнотом, в дорогущем костюме. От костюма и от самой акулы почти ничего не осталось, даже когда она худо-бедно умылась, а скорее, размазала кровь по щекам. Видно было, что сама она не поднимется, и профессор подал ей руку, поскольку был тоже приучен.
А людей вокруг тем временем прибывало. Всем хотелось взглянуть на спасенную чудом заложницу и спросить у нее заодно, что такое кричал этот сумасшедший с дробовиком перед тем, как начал крушить злополучный Ситроен. Неужели правда пускают? Бросьте, пустят они, как же. Нет, ну, может, открыли, я слышала — есть места, он говорил, что есть, я своими ушами слышала. Да ну мало ли, что он там говорил, вот зачем вы опять начинаете... Это вы начинаете, а я слышала, можно с семьями.