Вечное

— Но это неправильно, господин директор! — выкрикнул рассерженный Сандро. — Это неверный закон, вы не можете так поступить!
Начали возмущаться и остальные ученики: «Это нечестно!», «Это неправильно!», «Да как они могут?!», «Это моя школа!», «Вы должны отказаться, директор!»
— Пожалуйста, успокойтесь, — директор Ливорно снова призвал всех к тишине. — Персоналу запрещено высказывать свое мнение по поводу этого закона, поэтому мы воздержимся. Нам поручено следить за его исполнением, и мы будем соблюдать приказ. Нам сообщили, что еврейским ученикам позволено организовать собственные школы.
  
— Что значит организовать собственные школы? Как мы должны это сделать, директор? Так нечестно!
Лицо директора вытянулось.
— Сандро, нам объяснили, что еврейская община на эти цели получит финансирование. И еще раз: нам очень жаль.
— Но как мне получить аттестат?! — воскликнул Сандро. Остальные поддержали его.
Глаза директора за стеклами очков затуманились.
— Я приношу глубочайшие извинения. Боюсь, больше мне сказать нечего. Из-за закона у меня нет выбора.
Прозвучал звонок, возвещающий о начале занятий, но никто не двинулся с места. Сандро застыл, не зная, остаться или уйти. Это была его школа, и он с таким нетерпением ждал начала учебного года. Последнего года перед выпуском. Который он мог провести с Элизабеттой?
Директор Ливорно воззвал:
— Заходите в школу, начинается учебный день. Всем нашим еврейским ученикам мы желаем удачи на вашем поприще. Все остальные, пожалуйста, идите в классы.
Сандро смотрел, как Карло, Эцио, Витторио и другие его одноклассники направляются в здание школы.
Элизабетта обняла его.
— Мне так жаль, Сандро.
— Они не могут так поступить, правда?
— Я… не знаю.
Сандро отпустил ее.
— Иди, — негромко сказал он. — Тебе пора на уроки.
— Нет, я хочу остаться с тобой.
— Пожалуйста, иди.
— Я остаюсь. — Элизабетта взяла его за руку, но он коснулся ее плеча и отстранился.
— Послушай, мы увидимся позже.
Прозвенел последний звонок, и директор Ливорно снова обратился к ученикам:
— Те, кому разрешено, проходите внутрь. Нам приказано вести занятия по расписанию. Мы не должны начинать позже обычного.
Сандро попытался справиться с потрясением.
— И правда, иди в школу. Я поеду в Ла Сапиенцу и узнаю, как дела у профессора. — Он поцеловал ее в щеку. — Загляну к тебе, как получится.
— Конечно.
Сандро смотрел, как Элизабетта, неохотно повернувшись, идет к двери в школу вместе с другими учениками-гоями и напоследок оглядывается на него. Он заметил, как она переживает за него, поэтому притворился, что не слишком расстроен, и помахал ей на прощание. В толпе она поднялась по ступенькам в школу, двор опустел, остались лишь ученики-евреи, заплаканные и растерянные: Карлотта, Малка, Джулия и другие, чьих имен Сандро не знал.
Двери школы закрылись, а Сандро в немом изумлении так и стоял среди собратьев по несчастью. Из открытых окон доносились шум и разговоры; Сандро представил, как все сейчас ринутся в классы, чтобы спеть Giovinezza. Он и сам пел этот гимн каждый день, но сегодня фашизм отрезал его от школы и всех, кого он знал, включая любимую девушку.
— И что нам делать? — спросила подошедшая Джулия, вытирая глаза платком.
— Не знаю, но мне пора, — ответил Сандро, спеша к своему велосипеду.
Никогда еще Сандро не мчался по улице так быстро. Утренний час пик был в самом разгаре, так что приходилось лавировать между машинами, трамваями и другими велосипедистами. Все спешили на работу или в школу, всем было не до потрясений в жизни римских евреев. Сандро в рекордные сроки добрался до Ла Сапиенцы, свернул на асфальтовую дорожку, проходящую через центр кампуса, и присоединился к другим студентам, которые ехали на велосипедах и шли группами. Он миновал новое административное здание — громоздкое сооружение, построенное при Муссолини. Теперь Сандро увидел его новыми глазами. Эта монолитная конструкция и раньше производила на него впечатление, но сегодня она страшила.
Сандро свернул на аллею, что вела к круглому ультрасовременному зданию математического факультета, на лужайке перед ним шумела большая толпа. Он спрыгнул с велосипеда и увидел вереницу потрясенных и расстроенных студентов, которые покидали здание с вещами в руках.
Ошеломленный Сандро с ужасом смотрел на эту сцену. Рядом с ним стоял крупный студент, парень тоже выглядел огорченным, и Сандро обратился к нему:
— Простите, это все из-за нового закона?
— Да, еврейских студентов сегодня утром выгнали. Преподаватели-евреи получили уведомления об увольнении, так что они тут больше не работают. В расписании курсов царит хаос. Никто не знает, что делать. Это ужасно.
— А что насчет Леви-Чивиты? Он тоже ушел, вы не знаете?
— Леви-Чивита? Вы студент Леви-Чивиты? — Темные глаза студента вспыхнули интересом. — Я — Франко Дутоло.
Сандро, пожав ему руку, представился.
— Какой курс он у вас вел?
— Никакого, я вольнослушатель.
— Я его еще не видел, но я только что приехал. Стою в очереди к нему на семинар, то есть стоял. Я перевелся из университета Падуи. Леви-Чивита преподавал там много лет. Все его любили. Он возит студентов на экскурсии в Альпы. — Франко повернулся и, покачав головой, посмотрел на то, что творилось перед корпусом. — Это отвратительно. Какая-то нетерпимость. Никогда бы не подумал, что такое может случиться, и все говорят, что теперь математическому факультету конец. Профессора Вольтерра и Кастель-Нуова уже ушли. Хотите верьте, хотите нет, но кое-кто из студентов над ними еще и поглумился.
Сандро в ужасе отпрянул.
— Прошел слух, что профессор Энрикес пытался попасть в библиотеку, но его не пустили. — Глаза Франко вспыхнули от возмущения. — Они его выгнали. Одного из лучших математиков столетия.
— Кошмар. — Сандро смотрел, как мимо проходят выпускники-ассистенты, некоторые из них выглядели оцепеневшими, многие плакали.
— Представляете, это происходит в университетах по всей стране. Падуя. Болонья. Турин. Феррара. Милан.
— Мне нужно зайти внутрь.
— Не надо. Нам велели ждать снаружи.
Но Сандро уже было плевать на правила. Он подкатил велосипед ко входу, пробрался сквозь толпу и с колотящимся в горле сердцем поспешил в здание. В шумном коридоре царил хаос, студенты толпились повсюду, разговаривали и плакали. Сотрудники университета обнимались, профессора вытирали слезы.
Сандро свернул направо, к кабинету профессора Леви-Чивиты, ему хотелось увидеть его в последний раз, попрощаться и поблагодарить. Пробравшись сквозь скопище народа в коридоре, он заметил Энцо, который топтался у кабинета профессора.
— Энцо! — Сандро поспешил к нему, но дверь кабинета была открыта, а сам он пуст.
Глаза Энцо заблестели.
— Ты с ним просто разминулся. Мне так жаль. Я знал, ты придешь. Надеялся, что успеешь.
Сандро почувствовал, как у него перехватило горло, и все так старательно подавляемые чувства разом нахлынули на него. Захотелось разрыдаться — не только из-за себя, но и из-за профессора и всех остальных.
— Мне так жаль, что вышел этот… закон, — всхлипнул Энцо. — Для меня он просто отвратителен. Это дискриминация, его нужно отменить, но я знаю, тебя мои слова не утешат. Ты гениальный студент. Это я учился у тебя, а не наоборот.
— Спасибо, — ответил Сандро, сглатывая тяжелый комок. Слова сочувствия откликнулись печалью в сердце. — А как профессор? Он огорчен?
— Да, но держится. Это просто кошмар. Мы потеряли всех.
— Куда он отправился? — Сандро изо всех сил старался держать себя в руках.
  
— Не знаю. Все возмущены. Никто не представляет, что делать. — Энцо потер лицо. — Ходят слухи, что закон затронет почти сотню профессоров по всей стране. Так глупо и неправильно! Италии это лишь навредит. Мы потеряем лучших. Какой в этом смысл?
У Сандро не нашлось ответов. Ему придется покинуть Ла Сапиенцу прямо сейчас и больше не возвращаться. Ему не видать работы у Леви-Чивиты. Он никогда не будет преподавать здесь и не внесет свой вклад в развитие математики.