Баллада о неудачниках (СИ)
В дверь забарабанили.
— Милорд! Эй, милорд, вставать пора!
— Да! Встаю!
Вероятно-Лиззи пискнула и села в кровати, прикрывая ладошками грудь. Ладошек было мало, груди — много, и получалось так себе. Пейзаж открывался вдохновляющий.
— Милорд!
— Да встаю я!
Ну чтоб тебе…
Я вылез из кровати и потянулся к груде шмотья на полу. Первой мне в руки попала длинная и не слишком чистая рубашка с заплаткой на локте. Так. Не мое.
Лиззи сзади что-то смущенно пискнула. Я не глядя швырнул рубашку за спину. Ну вот что за тупость — теперь-то смущаться? Не пойму. Чего я там не видел?
К тому времени, как я закончил одеваться, Лиззи еще шнуровала платье. По-моему, она вообще не слишком торопилась. Возилась с завязками так, будто в первый раз их видела. Кажется, Лиззи оказалась из тех, кто хотел бы остаться. Жаль. Не повезло. А я-то хотел ее еще в гости позвать. Но если девица в первый же день не торопится уходить, то уже через месяц окажется, что она в тягости. Это мы проходили. Так что я выгреб из кошеля не две, а четыре монеты.
— Мне нечего тебе подарить в благодарность за несравненную ночь. Но возьми хотя бы это. Купи себе ожерелье.
Лиззи зажала деньги в кулачке и присела, изображая подобие реверанса.
— Благодарю, сэр Марк. Вы заглянете сегодня вечером в «Боярышник и омелу»?
Да ни за что. Месяц не покажусь. Терпеть не могу, когда на меня тоскливыми глазами смотрят, будто я последний кусок хлеба украл.
А пару раз даже приворожить пытались. Хорошо, что все это колдовское дерьмо поверху плавало, я его повылавливал и выбросил. А то неделю бы животом маялся.
— Не знаю, милая. У меня много дел.
Я открыл дверь, и Лиззи, алея ушами, торопливо прошмыгнула мимо Тобиаса. Тот посторонился и одобрительно хмыкнул, проводив взглядом носик, волосы и округлости. Главным образом округлости.
— Заходи. Поможешь застегнуться.
Я не Лиззи, сам себе шнурки не затяну.
И денег за ночь телесной любви мне никто не дает. Нет, меня трахают в мозг. Тем и живу.
В приемной уже было людно. Две тетки с корзиной, из которой торчала куриная задница в пышном рыжем пуху. Парень с подбитым глазом и обрезанными тесемками от кошеля на поясе. Зареванная девица в новеньком, но уже обтрепанном платье. И группа мужчин — строгих и серьезных, с той особой значительностью в лицах, которая появляется у людей, осознающих всю глубину постигшей их беды. Словно есть какие-то правила, по которым горе дарует особые права и привилегии. Вот и сейчас я прошел к столу, а мужчины встали и обошли безмолвную очередь. Даже курица перестала квохтать и возиться под тряпкой.
— Добрый день, милорд, — заговорил самый старший, с пушистой бородой, в которой инеем пробивались пряди седины.
Я кивнул. Что-то мне подсказывало, что добрым день только что быть перестал.
— Мы тут собрались и решили к вам идти, в город. Сами мы люди темные, слабые, ничего поделать не можем. А вы о законе печетесь. Вот мы вам и вверяемся. Защитите нас, коль ваша тут сила.
Ты гляди, целую речь подготовил. Что ж у них там стряслось? Явно не пастух корову пропил. Я сделал самое серьезное лицо, какое мог.
— Что случилось?
— Дети пропадают.
Чтоб тебе. Господи, ну почему не корова?!
— Где именно?
— Везде. И в нашей деревне, и в соседских. Шестой вот вчера домой не вернулся.
— Как пропадают? Когда?
— Да уж месяца два тому, как началось. Уходят, кто зачем, и не возвращаются. Томми за земляникой пошел, Джок и Салли гусей к пруду гнали, Сэмми в прятки играл.
— Сам? — я попытался представить себе, как один ребенок играет в прятки.
— Зачем сам? С детьми. Только остальные вернулись, а он нет. Детвора его сначала покликала, потом взрослых позвали. Мужики собрались, топоры-вилы взяли и лес прочесали с факелами. Нигде никого. Как растворился.
Да, было такое, помню. Я тогда стражников давал, чтобы лес прошерстили. Нашли волчью лежку недалеко от деревни, щенную суку убили, волк ушел. Потом еще круг расширили, обнаружили пещеру с разбойничками. Хорошо, в общем, погуляли, с пользой. Вроде как помогло. Народ успокоился, больше на пропажи не жаловались. Хотя, конечно, лес — это вам не церковный зал. Там и волки, и браконьеры, да и заблудиться можно, в конце концов. В лесу детворе не место. Но даже при всем при этом шестеро за два месяца — это много, очень много. Но я был твердо уверен, что все закончилось.
Так я и сказал.
— Я был уверен, что теперь Рокингем для детей безопасен — насколько вообще может быть безопасен для детей лес.
— Мы тоже, милорд. Но вчера Мэгги пошла полоскать белье — и не вернулась. Только корзина на берегу осталась валяться, и рубашки на кустах развешаны.
И рубашки, значит, развешаны.
Доброе, мать твою, утро.
И кстати, вопрос без ответа — что вообще за дерьмо творится в Нортгемптоне?
Остальных я уже не слушал, хотя служебное рвение и проявил. Парню пообещал найти вора, девице — коварного соблазнителя. А вот теток с курицей попросту выгнал — потрава в виде перерытой грядки с морковкой не показалась мне заслуживающей внимания. При всем моем искреннем служебном рвении. В задницу морковку. Не в прямом смысле, я имею в виду.
Глава 9, в которой Марк делает открытие
Я приготовился к штурму, но крепость сдалась без боя. Дверь открыла не эта кошмарная саксонка, а заспанная де Бов, замотанная во что-то вроде ярко-зеленой туники с разрезом спереди. Шнуровки не было, и держалась эта штука только на поясе, не то чтобы туго затянутом. На тунике были желтые цветы и птички, а под туникой ничего, кроме самой де Бов, не было. Не такая уж она, пожалуй, и тощая, если приглядеться. Хотя сиськи все же маловаты.
Де Бов зевнула и потерла кулаком правый глаз.
— Ты вообще спишь?
Я отвлекся от птичек — и всего, что под ними. Какое, нахрен, спишь? День на дворе!
— Прошу прощения. Не знал, что потревожу ваш сон. Я могу подождать, когда вы переоденетесь.
— А смысл? — загадочно вопросила де Бов. — Входи.
Она развернулась и скрылась в глубине дома. Ну что ж, если так хочет дама… Я пожал плечами и двинулся за желто-зеленым сигнальным огнем. Де Бов обнаружилась на кухне. Она возилась у шкафчика, доставая какие-то горшочки, связки травок и кружки. Туника выразительно облепила задницу. Я тактично опустил глаза и тут же наткнулся взглядом на голые лодыжки. Сквозь белую кожу над щиколотками просвечивали голубоватые венки. Де Бов переступила с ноги на ногу, потерла ступню, стряхивая прилипший мусор. Ну вот что мне, зажмуриться, что ли?!
— Садись, — де Бов махнула рукой на лавку у стола. — Я сейчас.
Она сыпанула в кружки сухих листьев, залила из кувшина водой, сжала на миг ладонями. Забурлило, из кружек повалил пар.
Интересно, а если она за голову кого-то ухватит, мозги так же вскипятить может?
Де Бов пододвинула одну кружку мне, поставила на стол тарелку с печеньем, мед и соль — очень ровную, очень белую и очень чистую, как первый снег.
— Теперь рассказывай, — она зачерпнула ложкой соль и высыпала в отвар. Я вылупил глаза.
— Вы это солите?!
Не знаю, почему меня так поразило именно это. Я сижу на кухне у ведьмы, собираюсь пить какое-то зелье и, может, рискую бессмертием души. Ну, если вдуматься. Но нет, по-настоящему пугает меня мысль о необходимости пить рассол с печеньем. Идиотизм же.
— Рехнулся? Это сахар, — де Бов пихнула ко мне горшочек. Я осторожно взял ложку. Для сахара эта штука была слишком белой. — Давай, давай, попробуй.
Я колебался.
Да ладно, это же детская шутка. Не будет меня взрослый человек дурить. Или будет? Между прочим, де Бов еще не отпила.
Да какого дьявола! Я рыцарь, а рыцарю неведом страх!
Зажмурившись, я лизнул ложку. Действительно сахар.
Вот так просто, утром на завтрак.