Последняя Империя

За пределами Васильевского спуска и Манежной площади скопилось много молодежи, готовой поддержать студентов, но с ними как раз не церемонились, беспощадно отгоняя дубинками. Постепенно толпа на площади начала таять, к девяти часам вечера людской край митинга поджался до Лобного места. Наиболее разочарованными оказались телевизионщики из Си-Эн-Эн. Показывать часами одну и ту же толпу было бессмысленно. Надежды на скорый погром студентов силами ОМОНа не оправдались.
Через час толпа поредела еще больше.
— Их осталось не более полутора тысяч, — доложил Сизову по телефону Малахов.
— Виктор свою дочку нашел?
— Да, с час назад ее выловили и увели с площади его адъютанты. Идти не хотела, хорошо, отошла в туалет, там ее и перехватили.
— Ладно, тогда запускай своих вурдалаков.
Пятнадцать минут спустя со стороны Манежной площади на Красную начали вливаться плотные толпы одетых в черное подростков. Вязаные шапки, кожаные перчатки и трехцветные кокарды на груди не оставляли сомнений в их принадлежности к "Союзу молодежи". На ходу «союзники» вынимали свое фирменное оружие — короткие обрезки труб, обтянутые резиной.
— Союзники, союзники! — тревожно зашелестело по толпе студентов. В их первые ряды тут же перестроились наиболее тренированные в своих сражениях студенты спортинститутов. Оживились телевизионщики, но когда две толпы уже были готовы сомкнуться, на площади погас свет, и все остальное происходило в кромешной тьме под непрекращающимся дождем. Слышались крики, удары, стоны, отчаянные вопли и многоэтажный мат. С Лобного места вспыхнул было свет, это телегруппа Си-Эн-Эн включила подсветку телекамеры. Овальным пятном высветился крутящийся калейдоскоп лиц, рук, но секунд через тридцать телекамера с хрустом разлетелась под ударами самодельных дубинок боевиков.
Через полчаса все было кончено. Митингующие хлынули с площади на Васильевский спуск, и цепь ОМОНа расступилась перед ними. Позади остались десятки раненых и два трупа. «Союзников» просили только выдавить студентов с Красной площади, но те, в азарте, как всегда, увлеклись.
В прессе побоище, конечно, подали как волеизъявление патриотично настроенных молодых людей. Но даже выступивший по этому поводу в своем обычном субботнем бриффинге Фокин не был так убедителен как обычно. Самое удивительное признание прозвучало у него в конце речи:
— Да, кое в чем митингующие были правы. Я согласен, что цензуру в стране можно уже отменить. Именно этому будет посвящено завтрашнее заседание Временного Военного Совета.
Конечно, сам Андрей никогда бы не решился произнести подобные слова, не посоветовавшись с Сизовым. Но на следующий день в России действительно отменили цензуру и разрешили проведение митингов и демонстраций, но только при соответствующей регистрации и под надзором властей. Студенты бурно отметили свою победу массовым митингом перед зданием МГУ на Ленинских горах. Правда, после этого в течение трех месяцев по всем институтам были потихоньку арестованы сорок человек, организовавших первомайский митинг. Но естественное возмущение их товарищей было сведено на нет усилиями провокаторов, внедренных Жданом в исполком Конфедерации российских студентов.
Власти признали гибель на Красной площади двух студентов и ранение еще сорока трех, но причиной этого назвали образовавшуюся при драке давку.
 
ЭПИЗОД 58
— Рота, подъем!
Голос дневального прозвучал, как всегда, не вовремя, Вовка Фомичев видел во сне здоровущий хот-дог, громадную булку, почти батон, и торчащую из белого, ноздреватого разреза толстую, хорошо прожаренную сардельку, а сверху кроваво красную, бархатистую струю кетчупа, медленно оседающую на коричневую, дымящуюся шкуру сардельки.
— Подъем, рота! — снова взвизгнул тонким дискантом дневальный, и вслед за растаявшей в небытие сарделькой пришло ощущение досады, что это был только сон.
"Семин орет, — подумал Вовка. — Только у него такой противный голос. Запустить, что ли, в него подушкой?".
 
Но когда Фомичев поднял голову и открыл глаза, кто-то опередил его и в сторону уходившего на свой пост щуплого невысокого пацана в больших очках уже полетела тощая подушка, попавшая по затылку дневального. У того от удара очки слетели на пол, и вся казарма грохнула единым дружным хохотом. Пробуждение теперь не казалось уже такой досадной неприятностью.
Спрыгнув вниз, Владимир оделся, быстро и ловко заправил кровать. Через пятнадцать минут он уже стоял в строю вместе с сотней таких же как он подростков тринадцати-четырнадцати лет. Они болтали, смеялись, толкали друг друга, но только до той поры, пока дежурный не рявкнул ломающимся баском традиционное:
— Рота, смирно!
По коридору училища медленно двигались трое: невысокий, полноватый седой капитан с черной перчаткой протеза на левой руке, а за ним два длинных, худых прапорщика. У капитана фамилия была Даев, руку он потерял в Чечне, два его спутника носили созвучные фамилии: Симонов и Пимонов. В прошлую неделю кадеты проходили по астрономии Марс, и когда Юрий Иванович сказал, что рядом с планетой двигаются два спутника, Фобос и Деймос, на самом деле переводимые как "Страх и «Ужас», сидевший рядом хохмач Карпов шепнул на ухо Фомичеву:
— Это как Симон и Пимон вокруг нашего Колобка.
Шутка удалась, тем более что прапорщиков в роте боялись гораздо больше, чем самого капитана.
Тем временем дежурный рапортовал:
— Товарищ капитан, третья рота Рязанского кадетского корпуса имени фельдмаршала Голенищева-Кутузова в количестве ста трех человек построена. Отсутствует кадет Морозов.
"Ба, неужели опять Мороз деру дал?!" — удивился Вовка. Пока проводили поименную проверку, он думал об этом парне, из-за чего чуть было не прозевал свою фамилию. Слава богу, вовремя очнулся и рявкнул традиционное: "Я!"
Про Морозова Владимир думал и позже, когда они шли в столовую.
Странный он парень, этот Мороз. Что ему еще надо — кормят, поят, одевают! Каждую субботу на стрельбах, прошлый раз возили на танкодром, дали каждому прокатиться внутри грохочущего, пропахшего соляркой и маслом чудовища. Несколько орудийных залпов дополнили восхищение пацанов. Почти все сразу решили по окончании курса подать рапорт на зачисление в роту со специализацией танкист-механик. Правда, человек десять бредили авиацией, трое давно и осознанно добивались перевода в Нахимовское училище — так было велико их желание связать свою судьбу с морем. И только Морозов выбивался из общей колеи.
А ведь был он, как и все, из беспризорников, которых пять лет назад отловили в столичных подвалах, чердаках, на вокзалах. Поначалу они бунтовали, пытались бежать, рвали и жгли не по размеру длинные гимнастерки и галифе, оставшиеся в наследство еще от Советского Союза. Но тотальный невод под названием "Операция «Кадет» беспощадно продолжал отлавливать беспризорных подростков по всей стране. Шло сличение фотоснимков и отпечатков пальцев, потом беглецов быстро возвращали в приписанное им место назначения.
Сотни военных заведений открывались в самых разных уголках страны, от Сахалина до Калининграда. Постепенно волна побегов пошла на убыль: хорошая кормежка, новенькая щеголеватая форма — камуфляж, черный берет и высокие армейские полуботинки — многих смирили со строгой армейской жизнью. Сознание подростков менялось. Их учили, кормили, они имели ясную перспективу на будущую жизнь. Из кадетского корпуса их выпускали прямиком в армию, причем каждому автоматически присваивалось звание младшего сержанта. Те, кто больше преуспел в рвении и армейских дисциплинах, могли получить сразу и сержанта. По истечении года службы в армии бывшие кадеты могли подать прошение на зачисление в школу прапорщиков. Бывшие беспризорники, как правило, отлично подготовленные, проходили ускоренный курс и уже через три месяца возвращались в свою часть со звездочками прапорщиков на погонах.
А отличники сразу после окончания кадетского корпуса могли подать рапорт на поступление в высшее военное училище. Отбор здесь был жесткий: тех, кто изъявлял такое желание, гоняли по особой программе и по тактике, и по школьным дисциплинам, и по физподготовке. Обычно после такой школы девяносто шесть процентов кадетов с блеском проходили экзамены, беспощадно выбивая из конкурса соперников, пришедших с «гражданки». Подобную карьеру наметил себе и Вовка Фомичев. Вот почему он не мог понять Витьку Морозова. На памяти Фомичева это был уже седьмой побег Мороза, или, как звал его капитан Даев, "Отморозка".