Последняя Империя

— Виктор Андреевич, это я вас вызвал. Шеф не в себе, он разбил две хрустальных пепельницы и сломал стул.
— Чего это он? — удивился Соломин.
— Из-за Мирошкина.
— А-а, понятно.
— Кроме того, он велел разорвать все отношения с Голландией, арестовать имущество Нидерландов в России, а также задержать всех подданных королевства как заложников. И отдал распоряжение готовить эскадру Балтийского флота к походу в Северное море.
У Соломина вытянулось лицо.
— Ну, это уже чересчур! — пробормотал он.
Несколько секунд премьер раздумывал.
— Где сейчас Сазонтьев?
— На Арбате, в Генштабе.
— Вызови его сюда, пусть принесет побольше водки и придумает какой-нибудь повод ее выжрать.
— Хорошо. Да, он велел вызвать к себе Мохнача, Ждана и Анисина. Потом Володина.
— Эти трое обойдутся, а Володина ушли куда-нибудь к едреней фене, чтобы не нашли его дня три!
Кабинет Диктатора был пуст, и премьер прошел дальше, неодобрительно осмотрев по ходу разбитый в щепки стул и лежащие у стены осколки хрусталя. Виктор нашел Сизова в комнате отдыха, тот лежал на диване, расстегнув китель и сорвав с шеи галстук. Лицо Владимира пылало как после бани, знаменитая прическа была растрепанна.
— К тебе можно? — спросил Соломин.
— А, это ты, заходи.
Премьер с кряхтением втиснул в кресло свою квадратную от полноты фигуру и спросил:
— Ты на крестины-то ко мне завтра придешь?
— Ну, я же обещал, значит, приду.
Две недели назад у Соломина родилась внучка, и Сизов пообещал быть ей крестным отцом.
— Это хорошо. А проект бюджета смотрел?
— Нет еще, что там у тебя?
— Как обычно, расходы больше чем доходы.
Еще минут пять разговор вяло перепрыгивал с одной темы на другую, пока в дверях комнаты не показалась громадная фигура Главковерха. Сазонтьев выглядел несколько странно, трезвый, но какой-то загадочный, правую руку держал за спиной. Не соизволив поздороваться, он прошел вперед и водрузил на небольшой журнальный столик литровую бутылку водки.
— Гуляем, курсанты, — сказал он. — Хозяин, тащи огурцы.
— Это по какому еще случаю у тебя банкет, — нахмурился Сизов. — Да еще с утра пораньше?
— На, читай, ты так долго этого добивался, — и Сашка бросил перед своим непосредственным начальником красные корочки.
— Да неужели! Никак наш маршал все-таки закончил академию, — добродушно засмеялся Соломин.
— Ну, молодец! — сказал Сизов, наконец оживляясь. Он даже сел на диван и с интересом изучил весь документ. — А что же так вот? — Владимир показал рукой на бутылку. — Поехали в ресторан, хоть в «Прагу», что ли, посидим, отметим.
— А что, по-курсантски уже за падло? Водку в «бескозырке» уже брезгуем потреблять? Заелся, господин диктатор!
В комнате отдыха появился Фартусов, отягощенный подносом со всякой снедью из кремлевского буфета: бутербродами с икрой, колбасами и ветчиной, любимыми Сазонтьевым солеными огурцами и двумя бутылями «Боржоми» для премьера.
Через полчаса Фартусова послали еще за одной бутылкой водки, но секретарь, помня пословицу, предусмотрительно принес две. Разрешил себе принять на грудь и давно уже не потреблявший из-за больной печени Соломин. Когда через два часа Фартусов осторожно заглянул в кабинет, гулянка была в самом разгаре. Соломин сидел в одной майке, два его собутыльника скинули кители и расстегнули рубахи до самого пупка.
— Нет, Виктор, ты не понимаешь! — орал Сизов, мотая указательным пальцем перед лицом премьера. — Это они не полковника Мирошкина унизили, это они всю страну унизили! Всю, и нас с тобой! Нас не боятся, понимаешь!
— Володя, ты пойми, мы сейчас стараемся оторвать Европу от Америки, а ты: "…разорвать отношения, послать крейсера в Северное море", — процитировал премьер. — Нас не бояться должны, а уважать, понимаешь, уважать!
— А ведь, Володь, Виктор прав, — Сазонтьев сосредоточенно хрумкнул огурцом и продолжил свою мысль: — Понимаешь, я эту Голландию могу стереть в порошок секунд за сорок. Если прикажешь, я снова пройду на "Петре Великом" и поставлю кверху раком весь мир, но это не метод. Виктор прав, когда тебя боятся, они в открытую не попрут, они будут шакалить, как с этим полковником, кусать тебя за пятки. Я считаю так: парня нужно вытаскивать любой ценой, голландским петухам врезать по самые уши по дипломатической линии, а всю эту судейскую камарилью опустить так, чтобы никто их больше не принимал всерьез…
 
Вернувшись в приемную, Фартусов с ухмылкой заявил всем троим ожидавшим приема главам спецслужб:
— Отбой, ребята, по домам. Сазонтьев третью литровку открыл.
Через сутки Володин вызвал к себе посла Нидерландов и вручил ему ноту протеста. Через три дня после этого был арестован некий гражданин Голландии Кнут Ренсенбринк по обвинению в шпионаже. Еще через три недели в неприятную ситуацию попала госпожа Андре Конти. При прохождении таможенного контроля в аэропорту имени Джона Кеннеди у нее в сумочке нашли пакетик с десятью граммами героина. Наркотик учуяла специально обученая собака. Та же самая собака проявила интерес еще к одному пассажиру этого же авиарейса, сидевшему как раз рядом с госпожой прокуроршей, но у того ничего не обнаружили. Чернявый, налысо выбритый маленький человек непонятного возраста с серьгой в ухе сразу вызвал неприязнь у таможенников и пограничников своими развязными манерами и не по ситуации нахальной, жизнерадостной улыбкой.
— Ой, этот запах, наверное, остался от рукопожатия с моим сыном, — пояснил он. — Он у меня давно сидит на игле, и он же провожал меня в аэропорту.
— Господин Марк Спирин, зачем вы приехали в США? — сурово спросил один из чиновников.
— Я хотел бы поработать здесь.
— Но у вас гостевая виза!
— Ну и что?
Чиновник миграционного агентства с возмущенным лицом вернул документы странному человеку:
— Мы отказываем вам во въезде в Соединенные Штаты Америки.
— Не очень и нужно, — хмыкнул Спирин и, подхватив свою скромную поклажу, повернул в сторону выхода.
К сожалению, американские таможенники плохо знали лучшего российского престидижитатора Марка Спирина, цирковая фамилия Марк Спирс. За фокус с доставкой пакетика героина в сумочку Андре Конти он получил сто тысяч долларов. Еще через две недели «независимые» журналисты раскопали, что у трех членов гаагского трибунала на счетах в Швейцарском банке лежат кругленькие суммы, якобы полученные от одного боснийца, военного преступника, оправданного в прошлом году высоким судом. Все эти счета были чистой липой, совместным трудом СВР и ФАПСИ. Скандал получился громким, два из трех членов суда взяли самоотвод, лишь третий упрямо продолжал доказывать свою невиновность.
Пострадала и промышленность Голландии. За месяц до скандала всемирно известная фирма «Филипс» выиграла тендер на модернизацию одного из московских телевизионных заводов, но в последний момент ей было отказано, и заказ получила гораздо менее известная финская фирма.
Прошло полгода с тех пор, как Мирошкин впервые увидел мир через изящные, фигурные решетки голландской тюрьмы. И впрямь ее трудно было сравнивать с русской зоной, тем более с Бутыркой. Камеры на двоих, телевизор, холодильник, раз в неделю один междугородний звонок, к тому же великолепный, лучше чем в академии, спортзал с тренажерами. В соседи к полковнику посадили одного украинца лет тридцати, нелегально приехавшего на заработки и в первый же день укравшего что-то по мелочи в попавшемся ему на пути супермаркете.
— Вот дурень! — корил он себя день и ночь. — Но я же не знал, що у них там везде телебаченье натыкано! Вот дурень!
Признаться, как раз сосед и стал самой большой головной болью для Мирошкина. Его непрерывные стенания и редкий по ничтожности интеллект доводили полковника до белого каления.
— Нет, Микола, если б ты знал, как ты мне надоел! Я бы лучше с каким-нибудь эскимосом сидел, чем с тобой, — сказал он как-то своему сокамернику, и в ответ услышал мутный поток ругани, с обычными обвинениями "поганых москалей" во всех бедах, в том числе и в том, что Микола оказался в голландской тюряге.