Крепость королей. Проклятие
Матис не поверил своим ушам. Пастух-Йокель во все горло зазывал стражников! Была ли это всего лишь уловка, чтобы отвлечь от себя преследователей? Или же мужество окончательно его оставило? Но на раздумья не было времени: за спиной уже послышались шаги. Не оглядываясь, Матис бросился в соседний переулок и опрокинул при этом несколько обтянутых кожей стоек. Наконец впереди показался ручей. Но справа и слева Матис, к своему ужасу, увидел бегущих стражников. Он в панике огляделся. Попробовать перепрыгнуть широкий ручей? Если до другого берега ему не хватит хотя бы пары сантиметров, то все пропало.
Матис лихорадочно размышлял. Тут на глаза ему попалось одно из мельничных колес. Оно медленно вращалось в мутной от помоев и фекалий воде. Матис собрал все мужество в кулак, после чего бросился к поросшему водорослями колесу и ухватился за одну из лопастей. Его начало медленно поднимать вверх, ледяная вода стекала на лицо и волосы. Оказавшись на самом верху, Матис осторожно выпрямился. Мгновение он еще мог обозреть со своего шаткого помоста весь город, а затем, как следует оттолкнувшись, прыгнул на другой берег. Стражники в изумлении остановились. Двое из них потянулись было за арбалетами, но Матис уже скрылся в тесном проулке.
Обгоняя озадаченных горожан, он бежал по узкой, извилистой тропе вдоль городской стены, пока не добрался до безлюдного закутка. Там, в увитой плющом стене, имелся лаз. Матис уже не раз выбирался через него из города после шести часов, когда запирались ворота. Сегодня этот лаз, возможно, спас его от тюрьмы. Или чего похуже.
Матис раздвинул поросль и полез через тесную дыру, пока не вывалился с другой стороны в ров, осушенный в этой части города. Куча зловонных отбросов обеспечила мягкое приземление. Не заботясь о своем внешнем виде, Матис вскочил на ноги, выбрался изо рва и припустил к дубовому лесу.
Только когда очертания города скрылись за деревьями, юноша почувствовал себя в относительной безопасности. Хотя он понимал, что чувство это обманчиво и долго не продлится. Неважно, что будет дальше, после сегодняшних событий жизнь его в прежнее русло уже не вернется.
Сам того не желая, Матис стал беглым мятежником.
* * *– …и дома там выше самых высоких деревьев! Даже представить трудно. Элизабет говорит, будто в Кельне едят только серебряными ложками. Она сама была на каком-то празднике. Служанкой, конечно, но ложки своими глазами видела, поклясться может! А горшки и блюда, говорит, все из чистого золота…
Агнес закрыла глаза, а камеристка Маргарета все не умолкала. Они стояли в комнате Агнес, утренние лучи едва пробивались в окна. Время от времени девушка кивала, чтобы выказать притворный интерес, сама же при этом молча дожидалась, пока Маргарета снимет с нее кроваво‑красное льняное платье с окаймленными бархатом рукавами. Это было ее единственное дорогое платье. Филипп фон Эрфенштайн купил его у заезжего торговца из Фландрии и отдал за него целое состояние. Лишь в угоду отцу Агнес надевала его на богослужение, которое каждое воскресенье устраивали в тесном кругу в замковой часовне.
Так как отец Тристан, ее духовник, вот уже несколько недель пребывал в монастыре Ойссерталь, то его замещал молодой монах, который при виде Агнес неизменно начинал заикаться. Как и словоохотливость Маргареты, Агнес терпеливо дожидалась окончания богослужения, а мысли ее то и дело возвращались к странному сну. С тех пор прошло три дня, и нарядное платье снова напомнило ей о сновидении. Пышно одетые гости в парадном зале Трифельса, песни, да и сам сон – все казалось пугающе достоверным. В особенности юноша в кольчуге не желал покидать мыслей Агнес.
– В роще под липой приют наш старый…
– Элизабет говорит, что Кельн – самый большой город в мире! Куда ни шагни, всюду дома. Среди них можно даже заблудиться, как в лесу. Должно быть, кое-кто уже умер от жажды и голода, потому что не сумел отыскать свой дом…
Под нескончаемый словесный поток Маргарета осторожно расстегивала пуговицы из полированного рога и серебра. С тех пор как кузина Элизабет рассказала ей о далеком Кельне, где прислуживала в вормсской торговой конторе, Маргарета не знала других тем для разговора. В течение многих лет она служила камеристкой Агнес. Маргарета всего на пару лет была старше своей госпожи и прежде даже играла с ней в куклы. Но Агнес уже тогда считала ее глупой и болтливой. Дочь ткача из Анвайлера мечтала о верном и, главное, богатом супруге, который обеспечил бы ей лучшую жизнь, нежели роль служанки в продуваемой всеми ветрами крепости. Поэтому, когда речь заходила о Трифельсе, Маргарета не особо выбирала выражения.
– …а уж уборные в Кельне – не чета нашим вонючим канавам в Васгау, – не умолкала она. – У нас-то в крепости уже хорошо, если не провалишься вместе с гнилым полом в навозную жижу по шейку. – Тут Маргарета подмигнула своей госпоже: – Но, как поговаривают, для вас в скором времени все может поменяться…
Агнес мгновенно насторожилась. Она развернулась и уставилась на камеристку:
– Что ты сказала?
– Э… ну, я имела в виду, что ваш отец заговаривал…
– Ты что, Маргарета, опять подслушивала?
Камеристка буквально съежилась под строгим взглядом Агнес.
– Ну, я… я остановилась перед дверью и услышала, как ваш отец разговаривал с казначеем. Думаю, господин фон Хайдельсхайм – не такая уж плохая партия…
Агнес схватила Маргарету за руку.
– Хочешь сказать, отец и вправду сосватал меня Хайдельсхайму? – прошептала она.
– Э… не то чтобы сосватал… Они… они скорее разговаривали о вашем будущем. А господин фон Хайдельсхайм готов даже отказаться от приданого. – Во взгляде Маргареты проявилось вдруг что-то насмешливое, и губы ее изогнулись в улыбке. – По мне, так вам бы радоваться, что казначей делает вам такое чудное предложение. Я бы на вашем месте…
– Я не выйду за Хайдельсхайма! За этого бледного, пропахшего луком секретаришку… Никогда! Раз уж замужество неизбежно, пускай отец подыщет мне рыцаря или сына наместника! – Агнес резко отвернулась от служанки. – А теперь принеси мне камзол и штаны для верховой езды. Я хочу на свежий воздух!
Маргарета несколько раз втянула воздух, как выброшенная на берег рыба, после чего бесстрастно кивнула.
– Штаны для верховой езды. Как ваша милость пожелает, – произнесла она с подчеркнутым достоинством и покачала головой.
– Раз есть что добавить, говори! – велела Агнес.
– Ну…
Маргарета долго не могла решиться, но потом все же выдала:
– Девушка в штанах – это… это просто неприлично! Да еще этот сокол… Это достойно только мужчин! – Она заговорщически понизила голос: – Вам, наверное, интересно будет узнать, что в Анвайлере люди уже языки точат…
– Боюсь, что твой язык сыграл в этом далеко не последнюю роль.
Агнес стянула расстегнутое платье и осталась стоять посреди холодной комнаты в одной сорочке. Ей захотелось поставить Маргарету на место за ее дерзость, но она отбросила эту мысль. Девушки слишком долго знали друг друга. Кроме того, Агнес опасалась, что Маргарета могла рассказать отцу о ее тайных верховых прогулках. Они заключили между собой негласную договоренность, и в качестве платы Маргарета время от времени позволяла себе подобное обращение.
– А теперь принеси мне уже штаны! – резко сказала Агнес. – Да так, чтобы никто не заметил!
– Сию минуту, ваше высочество.
Не проронив больше ни слова, Маргарета развернулась и, хлопнув дверью, вышла из комнаты.
Агнес зябко поежилась и опустилась на кровать. Кровь стучала в висках. Значит, это правда, Хайдельсхайм не соврал! Отец действительно хотел выдать ее за секретаря. При одной только мысли об этом ей становилось дурно. Агнес обняла себя за плечи, подтянула колени к груди и свернулась калачиком, словно пыталась уподобиться маленькому цыпленку, защищенному скорлупой от жестокого мира. Почему нельзя сделать так, чтобы все стало как прежде? Тогда у нее были сокол, быстрый конь отца, лес и крепость, богатая на истории. Большего ей не хотелось. Но, разумеется, она понимала, что замужества не избежать. Для большинства людей одинокая женщина до сих пор считалась кем-то вроде ведьмы. Кроме того, на что ей жить? Агнес не умела ничего такого, что ее прокормило бы. Без мужа она вряд ли сможет содержать Трифельс.