Мой адрес — Советский Союз! Дилогия (СИ)

  
Мой адрес — Советский Союз! 2
   
Глава 1
 
– Поздравляю, Евгений Платонович! Выступили более чем достойно, не подвели, так сказать, «Динамо». Мало того, ещё и задержали опасных преступников. За это отдельная благодарность. И вот, наши литовские коллеги просили вам передать.
Начальник УКГБ по Свердловской области Алексей Александрович Хлестков протянул мне красиво упакованную грамоту под стеклом в деревянной рамке. Вот только написано всё было на литовском, и я смог разобрать лишь свои имя, отчество и фамилию латинскими буквами.
По возвращении из Каунаса где‑то неделю спустя меня пригласили в УКГБ на встречу с Хлестковым, который, как я узнал позже, только в этом году возглавил управление, переведясь с аналогичной должности из соседнего Челябинска. Почему только через неделю? Не знаю, спросить не рискнул.
Хлестков оказался улыбчивым, мог и пошутить, но подсознательно я чувствовал, что за видимым добродушием скрывается достаточно жёсткий человек, которому на пути лучше не становиться. И я не видел в этом ничего плохого, если эта суровость идёт во благо обществу и стране. Но пока при нашем знакомстве у генерал‑майора не было повода её проявлять, напротив, был повод меня похвалить, что он и делал. Рядом стоял Хомяков, улыбаясь краешком губ. Он меня и вызвонил в общежитии вечером, не успел я вернуться из Каунаса, и сопроводил сегодня к Хлесткову.
Встреча с начальником УКГБ заняла не больше десяти минут, Алексей Александрович сразу извинился, что не может уделить больше времени, так как весь в делах. Но мне и десяти минут хватило, чтобы, так сказать, проникнуться. И потому кабинет руководства областной «ЧеКа» я покидал со скрытым облегчением. Ну и с грамотой в руках.
– Зайдёте ко мне? – спросил Хомяков, когда мы покинули приёмную. – Мне, в отличие от Алексея Александровича, пока торопиться некуда. Чайку попьём, расскажете, как съездили.
Я согласился. Мне тоже особенно торопиться было некуда, меня Борисов с учёбы ради такого случая, как визит к генерал‑майору КГБ, освободил на весь день.
Чай у Виктора Степановича, которого мне так и подмывало с первой нашей встречи назвать Черномырдиным, оказался неплохим. И ваза с печеньками порадовала, потому что печеньки оказались домашними и очень вкусными.
– Супруга моя, Нина, увлекается этим делом, – объяснил майор. – Она вообще хозяйственная. У нас под Свердловском дача, шесть соток, так там ни одного сантиметра свободного, всё засажено. Огурцы, помидоры, чеснок, смородина, клубника… Всё лето, считай, там живёт в домике, который больше похож на сарай. А ей нравится. И по осени в нашей квартире антресоли и шкафы забиты её закрутками. Ну и печёт всю жизнь, сколько я её знаю, это ещё Нину мама её научила. Заранее, так сказать, готовила к семейной жизни. Да вы ешьте, не стесняйтесь, Нина у меня чуть не каждый день то пирожки, то печенья печёт. Когда только успевает, при её‑то графике работы… Она у меня на «скорой», ей и ночами частенько приходится дежурить. Короче говоря, у меня уже вошло в привычку коллег по работе подкармливать, потому что если я буду всё это есть – то скоро в дверь перестану пролезать.
Он улыбнулся, я улыбнулся в ответ, мол, понимаю, как трудно держать себя в форме с такой домовитой женой.
– А дочка у нас, старшеклассница, та вообще подальше от всех этих выпечек держится, у неё спортивная гимнастика, там каждый лишний грамм во вред идёт, – добавил Хомяков.
А то я уж было подумал, что у них с Ниной нет детей. Оказывается, есть, да ещё и гимнастка.
– Евгений Платонович, неужели вам не интересно, что было в той папке? – неожиданно сменил тему майор.
– В какой? – не понял я в первый момент.
– Да в той, которую выкрали из замурованного тайника в подвале Дома отдыха, а вы тех грабителей задержали.
– Ах, эта… Интересно, – не стал врать я. – Но мне сказано было забыть про неё – я и забыл.
– В общем‑то, не такой уж и большой секрет, потому что следствие затягивать не стали, материалы уже переданы в суд. Мои литовские коллеги думают, что суд будет открытым, показательным. А судить будут некоего Брониуса Пятренаса. В годы войны он работал на немцев, но сбежать не успел, а своё личное дело зачем‑то спрятал в подвале здания, где во время немецкой оккупации было что‑то вроде следственного изолятора. После войны перебрался в Вильнюс, сменив имя и фамилию, стал Миколасом Казлаускасом, устроился на фабрику, отпустил усы и бороду… Да‑да, это отец Йонаса Казлаускаса, которого вы задержали. Сын родился перед войной, но и для него, я так понимаю, удалось сменить как минимум фамилию.
 
– И отец попросил сына выкрасть из подвала его личное дело, – предположил я.
– Верно, вам не откажешь в проницательности, – кивнул Хомяков. – Не знаю, почему Пятренас не уничтожил своё личное дело сразу же, когда была такая возможность, а решил спрятать его. Может быть, надеялся, что немцы вернутся, и ему будет что им предъявить… Не знаю подробностей всей этой истории, но сын знал о прошлом своего отца.
– А жена?
– Жена у него умерла во время войны.
– Ясно… Казлаускаса‑младшего и его подельника тоже будут судить?
– Будут, но позже, на отдельном процессе.
– Как думаете, что грозит этому, как его… Пятренасу?
– Опять же не знаю всех подробностей, но коллеги сказали, что он лично расстреливал евреев. Уже одного этого хватит для высшей меры.
Да, сколько верёвочке ни виться… Но ведь каков, четверть века скрывался от правосудия! И, наверное, каждый миг своего существования боялся разоблачения. Не позавидуешь… Но возмездие его всё‑таки настигло. Ибо, как говорил Леонардо да Винчи: «Кто не карает зла, тот способствует его свершению». Это я где‑то в интернете вычитал, в память и запало.
– Помните, я вам говорил про денежное вознаграждение в случае победы на чемпионате СССР? – свернул в сторону Хомяков. – Так вот, сегодня или крайний срок завтра тысяча рублей за вычетом подоходного налога будет зачислена на вашу сберегательную книжку. И на неё же будет зачисляться ваша ежемесячная стипендия в размере 120 рублей. Это, само собой, не считая студенческой стипендии, к которое мы отношения не имеем. Уверен, при серьёзном подходе к тренировкам большие победы не за горами. Не подумайте, будто я принижаю ваш успех в Каунасе, это тоже большая победа, но думаю, пора уже понемногу выходить на международный уровень. Впрочем, это не мне решать, просто я вижу в вас потенциал.
– Но мои поединки не видели, – констатировал я.
– Не видел, – согласился Хомяков, – но читал. «Советский спорт» опубликовал большой материал по итогам чемпионата страны, и вам уделили целый абзац.
Это точно, я тоже читал. Корреспондент писал, что боксёр из Свердловска Евгений Покровский, на предварительных стадиях показывавший не очень выразительный бокс, в финале устроил настоящую битву со своим соперником из Армении Камо Сарояном. И выглядел в ней на порядок сильнее оппонента. И что специалисты, с которыми он, корреспондент, пообщался, назвали этот бой самым ярким на турнире. Что ж, приятно такое про себя читать. Позавчера, когда приехал в Асбест, у родителей уже имелась на руках газета, да и я им пару экземпляров подвёз. А так сразу купил десять штук, кому‑то подарить, а что‑то для себя закроить. А то оставишь один, а с ним возьми, да и случись что‑нибудь. Элементарно может потеряться.
Помню и сияющие восторгом глаза Полины, когда на следующий день после приезда мы с ней встретились. За это время она успела съездить в Москву, на запись новогоднего «Голубого огонька». Вроде как всесильному Лапину понравилось её выступление на праздничном концерте, и он порекомендовал Полину с песней «Этот город» для участия в новогоднем концерте. Именно её, а не Магомаева, решив, что в этой интерпретации песня заиграла новыми красками. Вернувшись, Полина взахлёб рассказывал, как проходили съёмки. Правда, как выяснилось, ей только пришлось открывать рот под фонограмму, записанную с оркестром Силантьева. А платье в блёстках ей подобрали костюмеры прямо там, на студии. Жаль, пришлось возвращать.