Милая маленькая игрушка (ЛП)

— Ты предпочитаешь идти сама? Потому что я не против того, чтобы нести тебя, — рычу я, глядя на свои колени, где она все еще сидит. Мысль о том, чтобы отпустить ее прямо сейчас, — пытка, но я знаю, что должен позволить ей это, если мы собираемся уйти, не устроив еще большую сцену, чем уже сделали.
Уитни хихикает и встает, позволяя мне тоже встать. По ошеломленному выражению лица нашего официанта, который застыл всего в нескольких футах от нашего стола с бутылкой вина в руке, я предполагаю, что он собирался обслужить нас, когда Уитни поцеловала меня. Он явно не знал, как справиться с ситуацией, и, должно быть, получил удовольствие от нашего страстного поцелуя. Я не знаю, жалеть парня или поздравлять его. У него было второе лучшее место в доме для нетипичного для Уитни публичного проявления чувств.
— Извините, — говорю я, — кое-что произошло.
Это вызывает у Уитни еще один смешок, что заставляет меня улыбнуться. Боже, я мог бы кайфануть от ее смеха. Краем глаза я вижу, как она надевает свое зимнее пальто длиной до колен, и я внезапно ловлю себя на том, что завидую этой вещице. Но я скоро ее сниму.
Залезая во внутренний карман куртки, я достаю кошелек и бросаю на стол несколько стодолларовых купюр.
— Этого должно хватить за заказ. Извините за неудобства. Я коротко киваю, прежде чем положить руку на поясницу Уитни и направить ее к двери ресторана.
— Что-то случилось? — Дразнит Уитни себе под нос, когда мы проходим мимо стойки администратора и идем к лифту. Она неподобающе фыркает, отчего я улыбаюсь еще сильнее.
— Ну, это правда. Хочешь, я тебе покажу? — Шучу я.
Взгляд животного голода в ее глазах, когда она смотрит на меня, словно лава в моих венах. Это говорит мне, что именно этого она от меня хочет, и я более чем готов подчиниться. Двери лифта открываются мгновением позже, и я следую за Уитни, не утруждая себя ожиданием, пока двери закроются за нами, прежде чем я прижимаю ее к задней стене, прижимая ее бедрами, пока мои колени раздвигают ее ноги, чтобы освободить мне место.
Уитни издает стон, когда я тру свой твердый как камень член о ее таз.
— Я не знала, что у тебя есть оружие, — дразнит она, ее глаза затуманиваются от похоти, когда ее пальцы обхватывают лацканы моего костюма.
Я мрачно смеюсь, но не беспокоюсь об остроумном ответе. Мне нужно снова попробовать ее на вкус. Эта девушка, которая только что согласилась быть моей не за деньги, не по контракту, а по-настоящему моей. Такое ощущение, будто я впервые прикоснулся к ней по-настоящему, и все же ее идеальное тело так знакомо мне. Наклонившись, я обнимаю Уитни, прижимая ее к себе, и целую ее губы.
А затем мы снова целуемся, и так чертовски приятно целовать ее столько, сколько я хочу: никаких правил, никаких ограничений. Годами я сдерживался с Уитни, сводя наш контакт губ к минимуму, потому что с самого начала знал, что ее поцелуи опасны. Обычно мне не нужно было правило «не целоваться» для моей женщины. Только с Уитни. Потому что в глубине души я знал, что эта связь разрушит мою тщательно продуманную стратегию держать ее на расстоянии вытянутой руки. Каждый раз, когда я проигрывал эту битву самодисциплины и воровал поцелуй, это было электризующим. И теперь ее губы полностью мои.
Наши руки вступают в схватку, лихорадочно исследуя друг друга, и я хочу, чтобы она вернулась в своем сексуальном серебристом платье, где я мог бы получить доступ к гораздо большему. Это чертова пытка не взять ее прямо здесь, в лифте, но сегодня вечером я хочу романтизировать все и хочу, чтобы это длилось как можно дольше.
Мое сердце колотится в неровном ритме по моим ребрам, когда ее пальцы поднимаются по моим грудным мышцам, скользя под моей курткой, когда она чувственно касается меня, ее ладони находят место над моим сердцем. Я никогда не позволял ей делать это раньше, за исключением одного раза, когда я позволил ей использовать мою грудь для равновесия, когда она скакала на мне. Обычно я держу ее руки связанными или занятыми каким-то образом, чтобы избежать интимности этого, и теперь эротическая природа этого поражает меня со всей силой, когда ее ногти скользят по моей шее сзади, вызывая мурашки по коже на пути к моим волосам.
  
Она кажется такой чертовски дикой и свободной. Боже, как же хорошо быть с ней, целовать ее, исследовать ее без оговорок, без барьеров или правил, разделяющих нас. Мое сердце так полно, что я чувствую, что оно может взорваться. И теперь, когда мы делаем это, теперь, когда мы делаем эти отношения реальными, я не знаю, как я так долго ждал, чтобы принять решение. Теперь, когда Уитни раскрыла свои собственные чувства, все, о чем я могу думать, это заняться с ней любовью в первый раз. Это заставляет меня пульсировать глубоким, подсознательным желанием.
К тому времени, как мы спускаемся на первый этаж, я уже ощупал каждый дюйм ее тела, нарушив ее идеально собранный вид в моем отчаянном желании обладать ею всей и все же ждать. Неохотно я отстраняюсь, когда двери лифта со звоном открываются, и Уитни испускает хриплый смех, пытаясь выпрямиться. Я делаю то же самое, натягивая пиджак и поправляя галстук, когда мы выходим из лифта в вестибюль башни Лейк-Пойнт.
Рука Уитни скользит по сгибу моего локтя, когда мы доходим до выхода, и я опускаю взгляд, чтобы полюбоваться ее ярким, глубоко счастливым выражением лица, когда открываю для нее дверь. Свежий зимний ветерок ерошит ее волосы, а улыбка, играющая на ее губах, захватывает мое дыхание. Когда мы выходим на тротуар, я неохотно отрываю от нее взгляд, чтобы поднять глаза и найти парковщика.
Но что-то привлекает мое внимание — что-то неуместное. Сначала это не более чем инстинкт, волосы на затылке встают дыбом в знак предупреждения. Мне требуется всего лишь мгновение, чтобы понять, что машина, проезжающая мимо нас, едет намного медленнее, чем остальная часть потока. За ней раздается гудок, и я хмурюсь, когда окно опускается достаточно, чтобы показать нескольких мужчин с автоматическим оружием и презрительной усмешкой.
— Это твой день расплаты, Илья Попов. Пора наконец получить то, что тебе причитается! — Кричит один по-русски.
Мое сердце колотится и останавливается в груди, когда я осознаю всю серьезность ситуации. Я сейчас умру. В этом я уверен. И, что удивительно, эта мысль не пугает меня, даже своей внезапностью. На мгновение она наполняет меня глубокой печалью, когда я понимаю, что моя жизнь с Уитни подойдет к концу, так и не начавшись по-настоящему.
А затем, словно грузовой поезд, меня пронзает чистый ужас, когда мой разум наполняется мыслями об Уитни. Она стоит прямо рядом со мной. Она попадет на линию огня с дождем пуль, который обязательно пронзит меня. Я не могу позволить ей умереть. У меня есть только мгновение, чтобы отреагировать, когда я поворачиваюсь к ней, обнимая ее и прикрывая ее своим телом, как могу.
Ее глаза встречаются с моими, ее выражение лица полно широко раскрытых глаз, за которыми следует ужасный страх. Моя последняя мысль: «С тобой все будет в порядке любимая». Я хочу, чтобы эта мысль была правдой.
И тут раскаленная добела боль пронзает мою спину, ослепляя меня от мира. Кажется, я слышу крик Уитни, когда мои конечности становятся невыносимо тяжелыми. А потом ничего.
37
УИТНИ
В одно мгновение мой мир рушится, взрываясь на миллион осколков рваных краев и острых концов. Ледяной страх пронзает меня, когда быстрые выстрелы из нескольких автоматических винтовок наполняют воздух, а затем большое мускулистое тело Ильи, изогнутое вокруг моего, чтобы защитить меня, внезапно обмякает. Я неконтролируемо кричу, когда понимаю, что он сделал. Мои руки обхватывают его талию в бесплодной попытке поймать его мертвый вес, но усилие заставляет меня упасть на землю вместе с ним.
— Илья! — Кричу я, отчаянно пытаясь позвать его обратно, но я уверена, что он, должно быть, мертв, учитывая, сколько пуль он получил, пытаясь защитить меня. Он безжизненно падает на тротуар, его лицо смертельно бледно, голова откинута назад.