Кай из рода красных драконов (СИ)

«Вали-вали, — предупредил я его мысленно. — А то сам поймаю и наваляю».
Он сделал шаг, потом прыгнул. И пропал.
Победа была чистая. Но, к сожалению, не настоящая.
«Какой хороший сон», — подумал я.
И проснулся.
Над горой нависало серое предутреннее небо. Я лежал у разгорающегося костра, укрытый войлочным одеялом. Рядом хлопотали старушки — разогревали в котле загустевшие остатки вчерашнего супа.
Приподнялся, оглядываясь.
Детишки ещё спали, свернувшись клубками, как и в моём сне про барса. А вот шаманка куда-то слиняла. Интересно куда?
Встал, опираясь на руку и вздрогнул. Это была левая рука! И она болела, конечно, но двигалась!
Вскочил на ноги, распугав своих старушек. Уставился на проплешину в траве — вот тут мы катались с барсом! А вот тропинка, протоптанная зверьём! По ней он и ушёл во сне! А куда?
Я точно помнил — вчера никакой тропинки тут не было, факт!
Бросился по тропинке и чуть не столкнулся с шаманкой. Проснувшись раньше меня, она, видимо, решила обследовать новую локацию.
— Хорошо ли тебе, названный Каем? — спросила она.
Я уже привык к этому местному приветствию. Оно было вроде нашего «здравствуй». Шаманка не спрашивала, насколько мне «хорошо». Как и у нас, здороваясь, не очень-то и желают здоровья. Тем более что отвечать: «Хорошо» — полагалось, даже если тебе плохо.
Но сегодня я проснулся именно хорошо. Бодрый и почти здоровый. Потому и ответил:
— Просто отлично! Мне барс приснился. Здоровенный такой, мордатый. Он ушёл во сне по тропе. Просыпаюсь — и тут тропа. А тебе как спалось?
— Хорошо! — ответила шаманка и указала на примятую траву.
Я вгляделся. Над влажными от росы травинками, пробивающимися сквозь каменистую почву, чуть-чуть светились лёгкие призрачные следы огромной кошки.
Моргнул — и следы пропали.
Опять всякая хрень мерещится, теперь с барсами! Что же это всё-таки было? Ведь тут-то я точно спал!
— Кто знает? — отозвалась на немой вопрос шаманка. — Может быть, дух горы пришёл к тебе во сне в облике барса. А может, его посланником был настоящий зверь. Он коснулся тебя, спящего, и наслал страшный сон. Но зато я знаю, что означают эти следы!
— А что они означают?
— Что гора зовёт нас. И мы пойдём по указанной ею тропе.
— А у вас часто такое бывает? Когда… — я замялся: как же спросить? — Когда духи барсов снятся?
Потёр занывшую левую руку. Ничего, главное — она теперь двигается, разработаю постепенно.
— А как без духов? — удивилась шаманка. — У каждой горы и долины, у ручьев и деревьев — у всего в этом мире есть духи.
— Даже у твоей трубки? — пошутил я.
— А ты не смейся. Вот обидятся на тебя духи вещей, узнаешь, как оно — искать по полдня каждую мелочь! Неужели воины из рода медведя такие глупые, что не видят духов вещей?
— Да откуда ж я знаю? — и добавил мрачно: — Не помню я ничего. Совсем не помню.
Хотя на самом деле теперь я вспомнил всё, что случилось со мной после крушения вертолёта: чётко и полностью. И странный призрачный зал, и то, что в нём говорилось.
Но мог ли я рассказать такое хотя бы шаманке? Вряд ли.
Вот явись мне медведь, я бы, может, и рассказал. Ведь это была бы эта инфа по её профилю. Но откуда шаманке знать, что такое «синклит»?
Слово это из моего мира. Кажется, греческое, да? Какой-то орган управления? Что-то религиозное, вроде?
Размышляя, я вернулся к костру. С удовольствием поел горячего, ощущая, как силы вливаются в меня.
Мы разжигали огонь, не скрываясь. Густой лес прекрасно маскировал небольшецкий дымок. А горячий чай из белых головок пушистой травы пах мёдом и был немножечко сладким. Как от такого откажешься?
Мои старушки взяли из дома всю свою ценную утварь, вроде котлов, глиняной посуды, зимней одежды, войлочных подстилок и одеял.
Я только сейчас понял, что в этот поход они уходили, как в могилу: вместе со всем нажитым немудрёным добром. И не надеялись вернуться.
Наверное, они полагали, что идут на погибель, но всё равно шли. Вот только как умирать без котла, который несколько поколений передавался по наследству от матери к дочери?
 
Человек привязывается к вещам. Куда от этого денешься? Но табор-то у нас вышел прямо-таки цыганский.
— Лови его! Эй, лови!
Я оглянулся.
Петух был привязан на ночь за ногу к дереву, но как-то выкрутился и пустился бежать, а ребятишки за ним.
Фыркнул: куры, козы, бараны, горшки, дети… Почему старушки пошли за мной? Поверили? Или просто умирать не хотелось?
А ведь барс не тронул даже глупого петуха! Наверное, это всё-таки был дух, а не настоящий зверь?
Увязав вещи и навесив их в перекидку на скотину, мы стали карабкаться вверх по узкой звериной тропе.
Что меня удивляло больше всего — никто не жаловался. Ни один, даже самый мелкий малыш, и голоса не подал. Даже те, что сидели на руках у матерей, не хныкали. Впрочем, вот им-то путешествие, наверное, нравилось.
И никто не спрашивал, а зачем мы куда-то прёмся по бездорожью, если рядом утоптанная человеческая тропа?
Я и сам об этом думал, на руках перетаскивая через овраг детей. Почему я поверил барсу? Местные — ладно, у них такое, наверное, норма.
Радовала только больная рука — я уже хватался ею за корни. Слабовато хватался, но сам факт обнадёживал.
Тропинка то резко шла в гору, то вдруг — под откос.
В какой-то момент она привела нас к обрыву, и я решил было что всё. Дальше пройти не сможем.
Мы стали обустраиваться на днёвку, а самые старшие мальчишки пошли на разведку.
— Что делать будем? — спросил я у шаманки, усаживаясь рядом с нею на камень.
Она невозмутимо курила трубку.
— Духи подскажут.
— Ну, эту твою песню я уже слышал. А идти-то куда?
— А ты не торопись. Слушай не меня, а себя. Ведь это тебя ведёт барс, а уж мы потом тащимся следом.
— А-а… — протянул я, делая вид, что понял. — Так он меня ещё и ведёт. А куда?
— Туда, где ты нужен.
— А если к смерти?
— Думаешь, путь вверх может быть дорогою в нижний мир? — удивилась шаманка.
— Всяко бывает. — Я почесал щёку, укушенную какой-то летающей падлой. — А кто у вас управляет этим нижним миром? Бог какой-нибудь?
— Нижним миром управляет нижний бог, — туманно пояснила шаманка.
— А имя у него есть?
— Имя его называть нельзя. Он услышит и заберёт нас к себе. А тебе — очень рано ещё. Твоя тропа едва протоптана. Видишь, как идти тяжело?
Я хмыкнул: тут она в точку попала. Тяжело. И дальше, похоже, никак.
— Спуск! Мы нашли спуск! — к нам бежали мальчишки. — Там старое русло ручья, а по нему — тропа!
— Ну вот, — сказала шаманка, поднимаясь с камня. — Видишь: тропа твоя только ещё началась.
Я пожал плечами: значит, сон в руку?
Вещи мы не разгружали, а потому наш табор быстро пожевал лепёшек и поднялся на ноги.
Небо вдруг потемнело. Хотя солнце недавно перевалило за полдень, тучи грозили приблизить вечер.
— Спускаться надо немедленно, — предупредил я. — Если пойдёт дождь, камни станут скользкими.
— А ну, быстрее! Быстрее! — поторопила шаманка старушек.
Они устали, но безропотно поплелись вниз по тропе.
— Спустимся, и будем устраиваться на ночлег под обрывом, — успокаивал я. — Тут гора козырьком нависает. Если дождь — какая-никакая крыша!
К счастью, тропа вполне подходила и для людей, и для нашего маленького стада. Оно уверенно шло за козлом, которого вела в поводу Майа.
В пути моя названая мать словно бы отдалилась от меня. Стала немного чужой.
Малышне требовалось внимание, и она тащила на руках то одного, то другого. А я то шёл в середине отряда, то подгонял отставших. Даже не видел её почти.
Спуск был долгим и трудным. Спускаться всегда труднее, чем подниматься.