Однажды в СССР

– Я пошутила про замужество. Мне двадцать только исполнилось, рано ещё. Я домой решила вернуться, в Латвию, – и она злорадно посмотрела ему прямо в глаза – что, выкусил?
Никакого решения ещё не было, но она хотела выбить главный козырь у него из рук – возможность шантажировать её проблемами на работе. Реакция оказалась непредсказуемой – Пётр Петрович даже чуть пошатнулся, когда до него дошёл смысл сказанного. Он отчётливо понял, что не имеет привычной власти над этой чертовски хорошенькой латышкой. А недоступное – как всегда, самое желанное. Отказывать же своим желаниям он давно разучился, да ещё алкоголь разжёг давно не испытываемую страсть. Нет, он должен её получить во что бы то ни стало!
– Ну это же детский лепет. Какая Латвия? Дыра эта Латвия. Вся жизнь только в Москве. Здесь всё крутится! И здесь у тебя есть прекрасное будущее. А я тот, кто его обеспечит! Ты не смотри на разницу в возрасте, у меня всё знаешь где? Вот тут! – он сжал толстый кулак, поросший неприятными чёрными волосами. Ей неприятно было всё, связанное с ним, и она не сдержалась:
– Простите, Пётр Петрович, но я не продаюсь за деньги!
– Да разве я про деньги? Деньги – пыль. Я тебе карьеру обеспечу, директрисой сделаю. В институт поступишь на заочное – я договорюсь. Комнату лучшую дам, а потом соседей отселю. Как королева в отдельной квартире окажешься на Ленинском. Подумай, в жизни раз такой шанс выпадает!
Он почти кричал и выглядел невменяемым – лицо побагровело, вены на шее вздулись. Ей стало страшно.
– Мне нужно идти! Извините!
Она попыталась встать, но тут пьяный любовник бухнулся на колени и пополз к ней, разбрызгивая из забытого в руке стакана.
– Что хочешь проси. Я всё сделаю! – с этими словами он достиг её коленей, отбросил стакан и принялся хватать за ноги, задирая юбку.
– Отпустите! Что вы делаете?!
Но опьяневший директор, казалось, совсем потерял разум – с каким-то животным рыком он повалил её обратно в кресло и принялся рвать колготки. В какой-то момент выплывшим из цепенящего ужаса сознанием она ощутила его тушу на себе – слюнявым ртом, дыша смрадным перегаром, он елозил по её лицу, а рукой сквозь порванные колготки вовсю орудовал у неё между ног.
В полном отчаянии, обезумев от страха, она, неожиданно для себя самой, со всей силы опустила зажатый в руке стакан на его плешивую макушку. Он вздрогнул всем телом и вдруг оказался необычайно тяжёлым. В панике, судорожно извиваясь, она выбралась из-под него. В голове пульсировала только одна мысль: «Убила!» Как бы не так! Пётр Петрович заворочался, издавая какие-то звуки, и в конце концов встал на четвереньки. Дожидаться развязки она не стала, пулей вылетев в дверь, которая, к счастью, оказалась не заперта.
Как оказалась на улице, она не помнила, осознав себя уже стоящей босыми ногами на ледяном тротуаре, с зажатыми в руке сапогами. Пальто осталось в раздевалке, но возвращаться за ним ей даже не пришло в голову. В очень кстати подошедшем трамвае она забилась в самый угол, чтобы редкие пассажиры не разглядели её порванные колготки и заплаканное лицо с размазанной тушью вокруг глаз. В общаге удалось проскользнуть незамеченной и сразу, не раздеваясь, юркнуть в постель, с головой укрывшись одеялом. Всю ночь она провела в каком-то полузабытьи, её колотил озноб, а мысль, что утром надо возвращаться в магазин, приводила в ужас. Но утром она догадалась померить температуру – оказалось тридцать девять, и она наконец с облегчением заснула.
Проболела она почти неделю, и это было с ней впервые с тех пор, как приехала в Москву. Соседки заботливо за ней ухаживали, забыв про распри. Ромка заходил каждый день, притаскивая фрукты и цветы, несмотря на то что они ещё до этого перестали встречаться. Это случилось по обоюдному согласию. Расставание было грустным и трогательным, и каким-то светлым. Впрочем, они остались близкими людьми. Он заходил, целовал её в щёчку, несмотря на протесты, что может заразиться, ставил всё новые цветы на подоконник возле изголовья и сидел, держа её за руку.
 
В один из таких дней она не выдержала накопившейся в душе тяжести и рассказала ему о том, что произошло, сначала всхлипывая, а потом уже ревя в голос. Рассказала – и полегчало, словно сбросила этот груз с души. Слушая её рассказ, он потемнел лицом, долго успокаивал, сказал, что всё образуется и чтобы она ничего не боялась. А потом, попрощавшись, ушёл, но как-то порывисто, не так, как обычно. Она с запоздалой тревогой подумала, как бы он чего не натворил, но потом успокоилась – а что тут натворишь, это же не пьяный в ресторане пристал, а депутат Моссовета. И спокойно заснула.
* * *
Ромка не знал, что он будет делать, когда встретит директора и депутата Зуева, но он знал, что после этого тот забудет даже думать о Лайме. Так, с белыми от ярости глазами и побелевшими костяшками на сжатых до боли кулаках, он вломился в головной магазин торга и, разрезав плотную галдящую людскую массу, как ледокол хрупкую льдинку, очутился сначала за прилавками, а потом и внутри служебных помещений.
Он был здесь впервые, но все магазины торга, да, наверное, и всей Москвы, так или иначе похожи друг на друга хитросплетениями своих изнанок, всегда нечистых и характерно пахнущих, несмотря на грозные предупреждения СЭС. А вот и дверь с табличкой «Директор». Ромка толкнул, она поддалась, и он вошёл без стука, очутившись в небольшом и тоже типичном кабинете. В голове успела промелькнуть мысль: «А подвальный-то кабинет, наверное, попросторнее будет!»
Вошёл, молча огляделся. За столом, традиционно заваленным накладными, сидел довольно крупный, довольно толстый и довольно пожилой дядька в очках, потёртом костюме и засаленном галстуке и что-то писал. На мгновение он даже решил, что не туда попал – слишком диссонировал затрапезный дядька с образом грозного Зуева. Но вот тот раскрыл рот, и всё встало на свои места.
– Эт-то ещё кто такой явился не запылился? – нагло, с издёвкой поинтересовался дядька, бегло окинув его взглядом, и, видимо, не найдя ничего интересного, продолжая писать.
Барского тона и взгляда тяжёлых умных глаз хватило, чтобы убедиться – перед ним негласный хозяин торга. Ромку это нимало не смутило, он даже несколько успокоился – развязный тон, манера тыкать незнакомцам сразу опустили Зуева с депутатского олимпа на заплёванный асфальт за гаражами пятиэтажки. Он оглянулся, заметил торчащий в двери ключ и мягко повернул его. Вот и всё, они – два самца, молодой и старый – остались вдвоём в целом мире, чтобы решить извечный мужской спор по первобытным, но не утратившим актуальности обычаям, а бушующий человеческий океан со своими современными законами, судами и милицией остался за этой хлипкой, но непреодолимой в сложившихся обстоятельствах дверью. Видимо, это почувствовал не только он – глаза за стёклами очков предательски забегали, безошибочно показывая, что их обладатель никак не ожидал такого поворота событий и проиграл битву за самку ещё до её начала.
– Что вы себе позволяете! – взвизгнул рецессивный самец, заранее зная, что не получит ответа на жалкий и совсем неуместный в сложившихся обстоятельствах вопрос.
Ромка молча подошёл и с интересом принялся разглядывать одутловатое нездоровое лицо. Он окончательно успокоился. На мгновение ему даже показалось, что дядьку следует отпустить с миром, но в ту же секунду он представил, как этот большой слюнявый рот, источающий из глубин жирного тела вонючее дыхание, которое чувствовалось даже на расстоянии, присасывался, как жаба, к мраморному профилю Лаймы, и ярость тяжёлой удушливой волной снова начала подниматься к самому горлу. Прерывающимся голосом он выдавил из себя:
– Ты знаешь, кто я и зачем здесь?
– Не-ет…
– Я парень Лаймы Абеле, которую ты, козёл, пытался изнасиловать. Сейчас я сделаю так, что ты никогда больше не сможешь никого изнасиловать.
Наверное, ситуацию ещё можно было вытащить, но разум отказал Петру Петровичу. Он оказался банальным трусом, а его известная всем значительность и бравада – лишь привычной напускной маской. В принципе, перед ним стоял мальчишка, хоть и жилистый, но весивший килограмм на тридцать меньше. Рванись Пётр Петрович, прижми парня к стене своей массой, повали его на пол, да хоть просто прорвись к двери и закричи – всё, кирдык засранцу. Но вместо этого он машинально выбрал наихудший, но излюбленный вариант – решил перевести стрелки: