Галактический консул: Гребень волны. Гнездо феникса

Пазур поднялся, рассеянно глядя по сторонам. Костя тоже встал. Он почему-то не был убежден в том, что мастеру потребуется задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.
– Гм, – сказал Пазур. – Как ты, наверное, догадываешься, я отметил нарушение формы инженер-навигатором.
– Это моя вина, Первый, – потупился Костя.
– Твоя, твоя. Это уж точно… Забудь об этом. Девочка очень красивая, и с этим приходится считаться. По-моему, она решила, что красота – это оружие, которое не должно ржаветь в ножнах. Честно говоря, я не знаю, хорошо это или плохо. Но если девочка думает, что ее место в космосе, не будем ей мешать. Космос всех рассудит. Своих он принимает, а посторонних выплевывает, как вишневую косточку. Далеко и без мякоти.
  
– Как вы думаете, Первый, – негромко произнес Кратов. – Меня он выплюнет?
Пазур пожал узкими худыми плечами.
– Что я, провидец? – спросил он. – Мне кажется, не выплюнет. Но космос может иметь иное мнение. Итак, я ухожу, Второй. Пускай эти шалопаи считают, что я их не видел. А ты не забывай, что завтра полет.
Он бросил короткий взгляд на пятачок, где в клубах цветного дыма бесновались гигантские фантомы. Лицо его снова перекосилось, будто он глотнул кислятины.
7
– Ты меня почти покорил, «Сатурн», – объявила Рашида, падая в кресло. Ее щеки полыхали, глаза горели, от вечерней прически не осталось и следа. – Я действительно не ожидала, что ты так здорово танцуешь!
– Да кто я перед тобой? – воскликнул Ертаулов. – Мойдодыр, вылезший на подмостки большого балета! Честное слово, Рашуля, это я без ума от тебя. Зачем ты себя губишь? Иди на сцену, радуй людей, очаровывай их, это твоя стихия. А в Галактике тебе делать нечего, или я ни черта не смыслю в жизни.
– Конечно, не смыслишь, – согласилась Рашида. – Я лишена всяких задатков для настоящего танца. Гены моей матери оказались доминантными. К сожалению… И не кричи на весь зал, а то могут подумать, что ты в меня влюбился.
– А разве можно в тебя не влюбиться?!
– Я и сама так полагала. Оказывается, можно. Видишь, Костя ко мне абсолютно равнодушен. Даже разговаривать не хочет. И это меня озадачивает. Ну, а ты волен влюбляться сколько влезет. Если, разумеется, не ищешь взаимности.
– Что же это за любовь без взаимности? – нахмурился Ертаулов. – Пустая трата времени и сил.
– Да ты еще дитя, хоть и прикидываешься звездоходом! – засмеялась Рашида. – На самом деле, мальчик, все происходит в точности наоборот. Высший смысл любви, как, наверное, и всего на свете, заключается в борьбе. Пока любовь не разделена, она наполнена борьбой за взаимность. Ее осеняют могучие и яркие чувства. Боль, тоска, ревность, даже ненависть! Человек любящий, но нелюбимый, живет полно, он ясно видит цель и сражается с судьбой за достижение этой цели. Чем она ближе, тем он счастливее, и это ощущение счастья нарастает. Оно становится поистине беспредельным, когда вдруг зарождается взаимность! Это как цунами: далеко в океане вспучилась волна, полого накатила на берег, вскинулась чудовищным таранным валом, ударила со всей силы – и схлынула, оставляя после себя грязный песок, дохлых рыб и обломки домов. Вот и разделенная любовь после бурного, но короткого счастья неминуемо превращается в привычку и скуку.
– Маленькая кобра прикидывается большой змеюкой, – покачал головой Стас. – Где ты, Рашуленька, нахваталась таких старческих мыслей?
– Сколько тебе лет, «Сатурн»? – спросила Рашида, сощурившись.
– Допустим, двадцать один, – ответил Ертаулов горделиво.
– Еще только двадцать один! А мне, милый мальчик, УЖЕ двадцать один! И в первый раз я смертельно влюбилась, едва мне исполнилось четырнадцать. О, как я страдала от безысходности! Как торопилась повзрослеть, чтобы ОН обратил наконец на меня свой взор! Видит небо, я целых полгода ходила с фиолетовым от слез носом и была счастлива.
– А потом? – с живым интересом осведомился Стас.
– Потом я возненавидела всех мужчин. Чуть позже утратила вкус к жизни и выбирала, каким образом будет уместнее покончить с нею счеты: утопиться или выпить яд. Чтобы не пострадал цвет лица… А еще спустя короткое время снова влюбилась.
– Тогда конечно, – сказал Стас. – Мне с тобой не равняться. Должно быть, я не настолько совершенен, чтобы влюбляться хотя бы трижды в год. Второй, а ты как думаешь?
– Не знаю, – пробормотал Костя сердито. Ему снова было не по себе. – Тоже нашли тему перед самым полетом.
– А все-таки? – Рашида смотрела на него, не мигая распахнутыми на поллица глазищами.
– Мне кажется, любовь – не только всякие там страсти и переживания, – сказал Кратов, рдея. – Это еще и ответственность перед любимым человеком. Ты дал кому-то веру в себя. Наобещал ему все сокровища мира – пусть сгоряча, от головокружения. Так и дари ему все, что можешь и пока можешь, докажи ему, что ты не пустобрех.
– Вот замечательное слово, – произнес Ертаулов удовлетворенно. – Уже не первое сегодня. Ты, Костя, нынче небывало щедр на словесные диковины.
– А если надоело? – спросила Рашида. – Если скучно стало? Что же, вот так и торчать всю жизнь подле опостылевшего человека и доказывать ему свою любовь, которой и след простыл?!
– В любви не должно быть суеты, – упрямо сказал Костя. – Любить надо уметь. Если не дано тебе – так и будешь вечно метаться и рыскать. А уж коли дано, так и сам будешь счастлив, и другого человека сделаешь счастливым.
– Но так не бывает, Костя! – возразила Рашида. – Любовь – это вспышка, ослепление! А то, о чем ты говоришь, только бесконечное тление. Бог весть какие силы способны его поддерживать. Это все что угодно, а не любовь!
– Мне кажется, мы произносим одно и то же слово, – сказал Кратов. – Но думаем о разных вещах.
– Ты меня прости, Рашуля, – заявил Ертаулов. – Я, разумеется, твой рыцарь отныне и навек, выпусти меня сейчас на турнир, я бы всех из седел повыбивал с твоим именем на устах… Но ничего не могу с собой поделать, я с Костей солидарен.
– Да вы просто не знаете, что такое настоящая любовь! – возмутилась Рашида. – Вы же северные варвары, мороженая кровь, о чем мне, дочери теплых морей, с вами спорить?!
– И прекрасно, – сказал Ертаулов. – И не будем. У нас для этого еще целый полет впереди. Кстати, Второй, не мастер ли подсаживался к нашему столику? Или мне помстилось?
– Он самый.
– Ну и как? Попил он из тебя кровушки?
– Вовсе нет. – Костя помолчал и добавил: – Похоже, мастер на корабле и мастер вне корабля – два разных человека.
– Так что же он тебе сообщил?
– Ничего особенного. Ругал уставы. Немножко поучил жизни. Так, самую малость. Вспоминал какого-то Длинного Эна.
– Кто этот Длинный Эн? – спросила Рашида.
– Я не знаю.
– Любопытно, – промолвил Ертаулов. – Толстый Брюс – это Брустер Силквуд. Счастливчик Мак – это Дмитрий Макаров…
– Этих мы еще застанем в Галактике, – сказала Рашида. – Мастер же имел в виду кого-то из своего поколения. Из тех, кто ушел или уйдет со дня на день.
– Речь шла о загалактическом броске, – сказал Костя.
– Гадать бесполезно, – махнул рукой Стас. – Лет пятьдесят назад, когда мы только начинали готовить своих страйдеров по просьбе Галактического Братства, там перебывали тысячи и тысячи.
– Разве так важно, что это за Длинный Эн, с которым когда-то летал наш мастер? – пожала плечами Рашида.
– Быть третьим навигатором под командой аса всегда приятнее, – веско заметил Ертаулов.
– Асы не командуют грузовиками, – сказала Рашида.
– Однако же в загалактическом броске он побывал, – проговорил Кратов.
– После чего мифический Длинный Эн списал его из страйдеров!
  
– Ну и списал, – нахмурился Костя. – Поглядим еще, что будет с нами в его годы.
– Нет, не хочу! – встряхнула головой Рашида. – Не надо глядеть на меня тогда! Я стану жуткой старухой, седой, костлявой, со скверным характером. Все мои рыцари разбегутся по семейным очагам раздувать слабые фитильки своих вечных любовей… Даже представить страшно! И хватит разговоров, – она вдруг схватила Кратова за руку и сжала ее что было сил. – Костя, ты идешь со мной танцевать.