Классная дама (СИ)

Кому, тысяча чертей мне в глотку, понадобилась смерть Калининой? Да всем, исключить можно разве что совсем малышек. Прислуга, учителя, классные дамы, даже воспитанницы старше пятнадцати лет… Воспитанницы. Аскольд, тысяча чертей ему тоже куда-нибудь. Аскольд, через которого можно купить что захочешь, а свалят все опять же на классных дам. Мне задали совсем другую задачу — искать заговорщиков, а я вцепилась в смерть Калининой, не имея ни малейшего доказательства связи заговора и ее гибели.
Я проходила по рядам, заглядывая в застывшие от восторга лица. Девочки боялись пропустить хоть слово, а я боялась их разочаровать.
Потом я опустила взгляд на нарукавнички Алмазовой и отметила, что она опять испачкала форму. Да гори огнем эта замороченная эстетика совершенства, это дети! Они и должны быть как поросята!
И лишь потом подумала — где. Где она могла замараться так, будто копалась в земле? Что за дьявольщина?
  
Глава четырнадцатая
 
— Срамница! Бесстыдница!
Я оказалась права неоднократно. Первое: «Сладострастная поэма» действительно всего лишь безвредный сборник скабрезных стишков, и его отобрали у старшеклассниц. Второе: прививать девочкам образ мышления двадцать первого века — мартышкин труд, даже с малого возраста. Слишком много у них дурных примеров. Особенно если учесть, что у самих задир рыльце в том же пушку, они просто не пойманы.
Перевозникова стояла у окна и словно не слышала подначек одноклассниц, а увидев меня, покраснела и отвернулась. На лице у нее был серьезный синяк. Я закусила губу: вот кто уверен, что книжку уволокла я. Но потом я триста раз могла пристроить эту «Поэму» на подоконник, как и сказала. Пусть Окольная роет землю.
Почему Алмазова испачкана в земле?
Мне она не ответила, только пожала плечами. Есть, конечно, люди, неряшливые всегда, в какие бренды их ни одень, и не всегда они вышли из трущоб, есть и потомственные богачи неловкие и неопрятные. Но эта загадка все равно зудела навязчиво, как комар. 
Мои девочки отправились на урок арифметики, и сухонький, профессорского вида старичок мне понравился, да и малышки не выглядели удрученными, так что я решила — могу заняться делами. Отправить письма, дописать свои заметки и вечером сходить к черепахе. Главное, что я ей скажу: тепло и еда. Или пусть сама ест то, что приказала давать пансионеркам. Смешно, кто же меня послушает… даже если стукнуть кулаком по столу. Смешно, но надо попробовать.
Фамилия Калининой заставила меня сбавить темп и пройти мимо старшеклассниц помедленнее. Это был клуб обожания — около десяти девушек окружили высокую блондинку, и я напрасно надеялась проскочить незамеченной. Все эти девушки помнили Софью Сенцову, и как иначе, среди всех, кого я успела увидеть, в академии ей не было равных по красоте.
— Мадемуазель, здравствуйте! Здравствуйте, мадемуазель! — защебетали они, и я совсем остановилась, с вежливой улыбкой кивнув. — Как мы рады вас видеть, мадемуазель!
Розен смотрела на меня волком. Ах да, парфетка и всеобщая любимица, сейчас ты на глазах теряешь позиции, но меня это беспокоит меньше всего. Впрочем…
— Здравствуйте, Розен, — я специально выделила ее одну и лишь потом поздоровалась с остальными. Подмывало задать вопрос о Калининой, но это сильно бы подняло авторитет Розен и подпортило положение мне. Сомневаться я могла в чем угодно, кроме государя-императора и догматов церкви, а прилюдно польстить умению Розен предсказывать было равносильно намерению вылететь отсюда, похоже, опять в каземат. Подобное преступление уже не прощают.
Мне казалось, Розен хочет мне что-то сказать, но нечто ее останавливает. Или некто в количестве десяти человек. Девушки ждали учительницу музыки, она запаздывала, класс был закрыт, чтобы пансионерки не тиранили инструменты. Розен еще раз улыбнулась, я кивнула и пошла дальше, гадая, о чем же она промолчала. Неужели можно допустить мысль, что…
— Не глупи, — оборвала меня Софья сердито. — Мужчины не рожают детей, женщины не способны к магии. Это просто, почему ты не можешь понять?
 
Да, козочка, звучит очень логично, но тебе придется посражаться со мной. Понимаешь… магия для меня еще более незнакомое нечто, чем академия и керосиновые лампы. Прости.
Кто-то бежал прямо ко мне, и я остановилась и прижалась к стене: до лестницы оставалось всего ничего, не хватало свернуть себе шею от чьего-то пинка. Но Перевозникова не стала на меня нападать, наоборот, она остановилась поодаль, сделала книксен и зашептала, не подходя ко мне ближе, чем на два шага:
— Мадемуазель, я должна вам сказать. Я знаю. Отец Павел наложил на меня покаяние, и я все видела. Алмазова бегает в храм.
— Что? — переспросила я, ничего не поняв из страстного сбивчивого монолога.
— Мадам, Наталья Филипповна, искала ее несколько раз. Но мадам не любили, ей никто не сказал, и я тоже, что Алмазова постоянно бегает в храм. Это никого не удивляет, она дочь архиепископа и привыкла к храму, но мне не хотелось бы… — она смутилась. — После того, что вы сделали для меня, я не могу промолчать, я знаю, что вы будете искать эту девочку.
— Спасибо, — обескураженно произнесла я и не смогла не добавить: — Отец Павел — добрый и справедливый человек, за что он наложил на вас покаяние?
Я улыбалась. Тайна Перевозниковой пряталась у меня под юбкой, и этой улыбкой я говорила — все останется между нами, я не выдам тебя никому.
— О, мадемуазель, — теперь заулыбалась и Перевозникова и еле сдерживала смех, — я читала вслух «Одетту». Мадам отобрала ее, наверное, теперь читает сама. 
Софья осторожно покашляла.
— Это чудесная книга, — согласилась я. — После того, как вы покинете академию, советую дочитать. Там дивный финал.
Мы, казалось бы, разошлись, и я начала спускаться по лестнице, как меня догнал робкий вопрос:
— Там будет счастливый конец? Она останется с графом?
— Не говори ей правду, — предупредила Софья.
— Да, счастливый, конечно, да.
Барышни, милые барышни. Вам студят почки, портят желудки, вас унижают, бывает, что даже бьют, вас готовят к тому, что самые везучие — невезучие — станут чьими-то временными любовницами, а потом вас выдадут замуж за тех, кто вам вовсе не мил, а вас интересует чужой, выдуманный хэппи-энд… Страшно думать о собственном будущем? Все может быть.
Я спустилась на пролет, оказалась на пустой лестничной площадке и услышала стук палки по мрамору позади. Ядвига Казимировна шествовала за мной, прошла мимо, словно и не заметив, но, черт, это уже не совпадение, а система. Господи, что тебе от меня надо, кошелка старая? То ты таращилась на меня из окна, теперь преследуешь. Яга начала спускаться дальше, я подождала: или она постарается понять, куда я направляюсь, или я уже шарахаюсь от собственной тени и ищу опасности там, где их нет.
Может, это Яга — соглядатай жандармерии? Тогда понятно, почему Ветлицкому в академии понадобилась я. Старуха глухая и почти ничего не видит, или так успешно прикидывается, а возможно, для классных дам и прочего персонала давно не секрет, кто ей платит. Мне от этого было не легче, и Софья надулась, не зная, как успокоить. От Яги, как я поняла, она тоже ждет любой пакости.
Я рассчитывала воспользоваться свободным временем — Софья сказала, что я не пленница и могу покинуть академию в эти часы. Первым делом нужно было отправить письма девочек и как-то дать Ветлицкому знать, что у меня для него есть информация. Если я возьму извозчика и… нет, сперва мне придется что-нибудь продать, но можно и извозчику сплавить какую-нибудь тряпку, эта публика испокон веков не гнушалась краденым. Правда, точно так же они были осведомителями, как и дворники, и, например, Аскольд…
— Барышня? Барышня, там вас господин-с спрашивает.
Он доведет меня до инфаркта, раздраженно подумала я, а Софья фыркнула — да привыкнешь. Может быть, и привыкну, пока я не слышала, чтобы в академии кто-то умер из-за того, что Аскольд подкрался к нему со спины.