Бархатный ангел (ЛП)

— Куда именно мы направляемся?
— Туда где тихо.
Мы входим в дверь, и он закрывает ее за нами. Я оборачиваюсь, и у меня тут же отвисает челюсть.
Везде зеркала: вверху, внизу, слева, справа. Мы ходим по зеркалам и смотрим в зеркала, и в какую бы сторону я ни повернулась, я вижу две, десять, пятьдесят версий нас самих.
— Это странно, — бормочу я.
Исаак оглядывается на меня. — Думаю, нормальные люди любят создавать волнения там, где их нет.
  
— Эй, каждый получает свои острые ощущения по-разному. Большинство людей любят острые ощущения без риска.
— А ты?
Я делаю паузу, прежде чем ответить на этот вопрос. Несколько дней назад я бы сразу ответила: черт возьми, нет.
Но после моего разговора с Никитой я должна подумать об этом.
Во многом она видела то, на что я закрывала глаза. Так много о последних шести годах было полностью вне моего контроля. Но произошли некоторые вещи, которые были исключительно моим решением.
И, как она заметила, я сделала не самый безопасный выбор. Я оправдывала, рационализировала и извиняла то, что выбрала.
Но когда дело дошло до этого, я выбрала опасность.
Снова.
И опять.
И опять.
— Если тебе приходится так долго думать, — говорит Исаак, — я думаю, мы знаем твой ответ.
Я вздыхаю. — Я пытаюсь разобраться в себе.
— Ты еще этого не сделала?
— Нет, придурок. Это незавершенная работа. — Я бью его по руке, и мои суставы действительно болят. — Иисус, ты что, из камня?
Он соблазнительно ухмыляется. — Части меня, может быть.
Я закатываю глаза и подавляю смешок, когда он тянет меня в другую комнату.
Если изначально все зеркала были плоскими и стандартными, то здесь изогнутые. Есть толстая Камила и невероятно худая, где моя голова лежит на плечах Исаака, а его голова парит в пространстве.
— Я беру свои слова назад. Это очень жутко.
Я поднимаю руку. Все мои размышления следуют этому примеру. Исаак подходит ко мне сзади, его глаза скользят вверх и вниз по зеркальным отражениям.
Когда он встает рядом со мной, мы оба отражаемся туда-сюда между противоположными отражающими поверхностями. Сотня, миллион нас, вечно тянущихся в удаляющуюся даль. Это жутко, да, но в то же время внушает благоговейный трепет самым странным образом.
— Так выглядит бесконечность? — шепчу я. Такое ощущение, что воздух стал холоднее.
— Бесконечности не существует, — рычит Исаак. — Есть только здесь и сейчас. Ничего больше.
— Поэтому ты такой бесстрашный? — Я спрашиваю. — Потому что ты не беспокоишься о будущем?
Он кивает. — Зачем беспокоиться о том, на что ты не можешь повлиять? Я предпочитаю тратить время на то, что могу контролировать.
— Я заметила.
Он ухмыляется. — Издевайся надо мной сколько хочешь. Мои ставки выше. Если я потеряю контроль — хотя бы на секунду — люди умрут.
Я хмурюсь. — Это не преувеличение, не так ли?
— Нет, kiska, это нет.
Я глубоко выдыхаю, пытаясь осознать, что произойдет дальше. Я понимаю, что попадаю в ловушку, думая о вещах, которые не могу изменить. Но я не уверена, что у меня есть дисциплина Исаака.
— Я не знаю, как ты это делаешь, — говорю я ему.
— Я другое существо, чем ты, Камила, — говорит он. — С того момента, как я стал мыслью в утробе матери, мое будущее было начертано для меня. Еще до того, как мой отец стал воробьевым доном, я всегда собирался быть кем-то. Я всегда собирался быть Братвой.
— Значит, ты не жалеешь об этом? — Я спрашиваю. — Ты же не хочешь, чтобы все было по-другому?
Он поднимает брови, как будто сама мысль о сожалении чужда ему. — Сожаление никуда не приведет.
— Хотела бы я иметь ту же точку зрения, что и ты.
— Ты?
Я отворачиваюсь, чтобы не дать румянцу запачкать щеки. — Я просто… я бы хотела, чтобы я так много не жила в своей голове.
Он улыбается. — У всех нас есть свои механизмы выживания.
— Что твое?
Он обдумывает это на мгновение. — Алкоголь.
Я фыркаю. — Типично.
— Борьба.
— Предсказуемо.
— … И ты.
Я смотрю на него, задаваясь вопросом, правильно ли я расслышала. Боковым зрением я вижу, как все одинаковые Исааки толпятся перед блондинкой, которая выглядит совершенно потрясенной.
Ничто здесь не кажется реальным, так что даже не страшно, когда я внезапно вылетаю из своего тела. Во всяком случае, это приятно объективно. Теперь я просто зритель, глядя на мужчину и женщину в полном одиночестве в зеркальном зале. Глядя друг на друга, как будто они единственное, что имеет значение в этом мире.
Мужчина великолепен. Воплощение греха. Темный, бурный и невероятно огромный.
Эта женщина… ну, я полагаю, что говорить о том, что она хорошенькая, лишь слегка самовлюбленно. Ее золотисто-русые волосы пышные и вьющиеся; ее зеленые глаза, безусловно, яркие, безусловно, привлекательные. Но в ее глазах все еще есть следы страха.
Нерешительность в наборе.
Она похожа на хрупкую птичку, которая, наконец, начинает понимать, что умеет летать, но все еще боится заглянуть за край бездны.
Когда я отвожу взгляд от зеркала, я вижу, что Исаак смотрит на меня с мягкой улыбкой на губах.
— Исаак? — шепчу я.
— Да?
— Я боюсь.
Все так тихо. Так спокойно.
— Что? — он спрашивает.
Я глотаю. — Все.
— Какая разница? — он спрашивает. — Страх — естественная часть жизни. Никто не может избежать этого. Это не должно менять то, что мы делаем.
— Ты никогда в жизни не боялся, — замечаю я.
Он улыбается. — Я тоже человек, Камила.
Я протягиваю руку и прикасаюсь к нему с единым дрожащим чувством. — Иногда я не уверена в этом.
Его улыбка становится шире, отвлекающе красивой. И все же я все еще замечаю, когда он обхватывает рукой мое бедро. Он собственнически сжимает меня, и, даже не думая об этом, я делаю шаг вперед в круг его объятий.
— Когда мне было семь лет, и я понял, что Богдану отрежут руку, если он не выстоит против отца… Я испугался.
Я дрожу. — Конечно, он бы на самом деле не… — Исаак смотрит на свою руку. — О, он бы сделал это. Не моргнув глазом.
Мои пальцы нежно танцуют на шрамах. Возможно, это первый раз, когда я чувствую себя настолько свободно, чтобы прикасаться к нему так, как хочу. Наша близость дает мне легкий доступ, да. Но это нечто большее.
Мне с ним комфортно.
— Ты испугался?
— Да.
— Но… не за себя.
Он пожимает плечами. — Я не боюсь за себя.
— Ты все время в опасных ситуациях.
— Я уже говорил тебе: смерть… это не то, от чего я убегаю.
— Почему, черт возьми, нет? Если есть от чего бежать, так это от этого.
— Потому что, если ты постоянно беспокоешься о смерти, ты никогда не сможешь жить.
— Вау, — протягиваю я. — Они должны положить это в печенье с предсказанием.
Он хватает меня за талию и притягивает к своему паху, чтобы я могла почувствовать его эрекцию. — Осторожно, kiska: ты будешь так говорить, и тебя накажут.
Желание прожигает меня от угрозы. Мне кажется, что единственная причина, по которой я вообще могу испытывать это желание, заключается в том, что я чувствую себя в безопасности с ним.
Исаак Воробьев заставляет меня чувствовать себя в безопасности среди опасностей.
— Я единственный человек в мире, которому ты не угрожаешь, — шепчу я. — Это ты сказал в ту ночь, когда мы встретились.
Он усмехается. — Ты помнишь.
— Конечно, я помню. Я помню все о той ночи. Особенно это.
— Это правда.
— Почему?
На мгновение он выглядит озадаченным. — Что почему?
— Почему это правда? — Я спрашиваю. — Я была совершенно чужой. Ты ничего не знал обо мне. Зачем говорить что-то настолько безумное?
Он пожимает плечами. — Инстинкт.
— Да ладно, Исаак. В ту ночь тебя не интересовало ничего, кроме как трахнуть меня.
— Мне также было интересно поговорить с тобой.
— Просто чтобы ты убедил меня переспать с тобой.
— Это действительно то, что ты думаешь?