Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (СИ)
– Я к языкам неспособен, а Витька молодец, он звучит, как настоящий француз. Но поступать он пойдет в Плехановку, то есть в бывший Коммерческий Институт… – Алексей Иванович понимал важность образования:
– Тем более сейчас, когда мы стали опекать цеховиков. Они не довоенные кустари, у людей работают свои производства, пусть и подпольные. У директора Перовской текстильной фабрики, по слухам, шестьдесят цехов. Один устроили в психиатрической лечебнице… – Лопатин даже улыбнулся, – убили двух птиц одним камнем… – больные на трудотерапии строчили модные юбки и кофточки, директор фабрики получал прибыль:
– Надо следовать за требованиями бизнеса, как выражался Волк… – подытожил Лопатин. У дверей библиотеки он никого подходящего не заметил. Лопатин не хотел привозить Ивану Ивановичу профессионалку:
– На них пробы негде ставить, – поморщился он, – по нему видно, что он не такой человек, ему нужно самое лучшее… – гость не просил об отдыхе, но Лопатин рассудил, что он не откажется:
– Волк женатый человек а Иван Иванович вдовец, как и я. Отвезем его в уютную квартирку на несколько дней, пусть расслабится после скитаний. Им с Марией Максимовной еще предстоит отсюда выбраться… – по уверениям британца, обо всем должно было позаботиться посольство:
– Он мне скажет спасибо… – Лопатин вспомнил, что в кафетерий библиотеки пускают всех подряд, – здесь занимаются студентки, аспирантки… Какая у них стипендия, одни слезы. И я ничего дурного не предлагаю, только хочу познакомить девушку с важным гостем…
Заперев машину, нахлобучив на голову твидовое кепи, он зашагал ко входу в Ленинку.
Филологический факультет педагогического института, где Генрих посещал вечерние занятия располагался в Хамовниках, на Малой Пироговской улице. Обычно после пар он возвращался в общежитие пешком, легко отмахивая несколько километров по Садовому Кольцу и набережной Москвы-реки. Только в непогоду Генрих садился на «букашку», переполненный троллейбус маршрута Б, медленно ползущий по кольцу в сторону Смоленки.
Сегодня, отпросившись со второй лекции, о русской литературе прошлого века, Генрих нырнул в метро на «Парке Культуры». День был будничный, среда. На перроне скопилась толпа служащих окрестных учреждений. Ожидая поезда, Генрих сверился с часами:
– Остается ровно сорок минут… – товарищи по работе подсмеивались над его пунктуальностью, – десять минут до «Охотного Ряда», пять минут на пересадку, и я на месте. Хватит времени на очередь в гардероб и на чашку кофе в буфете…
Профком и комитет комсомола, вернее, его культмассовый сектор, пару раз в месяц распространяли среди рабочих театральные билеты с большой скидкой. Товарищи Генриха по стройке, впрочем, предпочитали кино, футбол и стоящие в комнатах отдыха общежития телевизоры:
– В театр, кроме меня, почти никто не ходит… – толпа сама внесла его в вагон, – только девчонки бегают в оперетту… – за осень Генрих успел побывать почти во всех театрах Москвы:
– Все равно мне больше делать нечего… – на «Библиотеке имени Ленина» машинист даже не открыл двери поезда, – мистер Мэдисон больше не приходит в Нескучный Сад, тайник исчез… – Генрих несколько раз пытался оставить в парке материалы, однако, насколько он понял, тайника больше не существовало. На его попытку позвонить в посольство никто не ответил:
– Надо подождать, – велел себе Генрих, – они обязательно выйдут на связь… – паспорт его почти полного тезки, товарища Миллера, лежал вместе с наличными деньгами в неприметном чемоданчике. Эту неделю багаж проводил на Ярославском вокзале.
Рассматривая свое отражение в темной двери поезда, Генрих пригладил коротко стриженые, каштановые волосы. До лекций он успел забежать в парикмахерскую:
– Галстук у меня импортный, – он улыбнулся, – костюм тоже. Социалистического производства, но импортный… – у Генриха, с его невысоким ростом, приятели редко одалживали костюм, но его галстук успел побывать на десятке свиданий:
– Парни здесь надевают галстук только в театр или встречаясь с девушкой, да и то не со всякой… – он вспомнил хмурый голос соседа по комнате. Юноша пытался завязать перед зеркалом галстук. Генрих вздохнул:
– Стой спокойно, я сам все сделаю. Нечего волноваться, это всего лишь знакомство с родителями… – штукатур отозвался:
– С москвичами, а я лимита, как нас называют. Еще решат, что я за пропиской охочусь… – Генрих сбил пылинку с лихо завязанного узла:
– Ты говорил, что у них в двух комнатах теснится пять человек. Они совсем не богачи, а ты неплохо зарабатываешь… – приятель хмыкнул:
– Не богачи, но москвичи, что важнее… – Генрих скосил глаза на «Известия» в руках соседа справа. Несмотря на давку, пассажир пытался читать газету:
– Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме… – провозглашали жирные буквы, – доклад председателя ЦК КПСС товарища Никиты Сергеевича Хрущева…
С докладом их познакомили вчера, на занятиях в Академии. Два раза в неделю по утрам, вместо стройки Генрих ехал на Лубянку. Высшая Разведывательная Школа, как официально называлась Академия, размещалась в неприметном доме, в глубине близлежащих к зданию Комитета дворов. На занятиях они мало говорили друг с другом:
– Ребята учатся, работают, как и я… – он скользил глазами по строкам доклада, – а что касается местных кадров, то они делают вид, что впервые с нами встретились… – товарища Матвеева, Паука, он пока в Академии не заметил, но фальшивая Света невозмутимо сидела на занятиях:
– Данута делит с ней квартиру, – вспомнил Генрих, – хорошо, что эта Света оставила меня в покое… – костел святого Людовика стоял неподалеку от Комитета, но Генриху нельзя было заглядывать в церковь. За дверью замелькала набитая людьми платформа «Охотного Ряда»:
– Хотя на мессу могут ходить британские дипломаты. Почему посольство не отозвалось на сигнал тревоги… – Генрих еще не решил, стоит ли ему повторить попытку:
– Неясно, что происходит в посольстве с жучками. Если у них стоят подслушивающие устройства, мой голос могут узнать… – двери раскрылись, он очутился в бурлящей толпе:
– При коммунизме у каждого появится личный автомобиль, – развеселился Генрих, – и личная квартира. Хотя если каждый москвич получит по машине, по городу будет не проехать…
Пока пробки в Москве случались только у вокзалов и на Садовом Кольце. Привыкнув к многолюдному Лондону, Генрих не обращал внимания на давку:
– Они в Нью-Йорке не бывали, где все еще хуже, – юноша ввинтился в людскую массу, осаждающую эскалаторы, – давай, товарищ Рабе, поднажми… – спектакль начинался в семь. Генрих шел в Малый Театр, на «Вишневый сад»:
– Особого выбора не было, – подумал он, – либо Чехов, либо товарищ Королёв во МХАТе, с очередной пьесой о прадедушке. Пусть на Королёва ходят делегаты съезда… – в конце эскалатора копошилась бабка, при сумке на колесиках. Багаж она перевязала деревенской веревкой:
– Час пик, – Генрих закатил глаза, – нашла время болтаться по метро, в ее возрасте… – у бабки, правда, была неожиданно прямая спина. Голову она завязала простым платком.
Ловко приподняв сумку, Генрих подхватил пассажирку под локоть:
– Мама с Волком встретились на этой станции метро четверть века назад, – пронеслось у него в голове, – но тогда они еще не знали друг друга… – Генрих замер.
Высокая девушка, покраснев, опустила голубые глаза. Белокурый локон, выбившись из-под платка, спускался на нежную щеку. Губы у нее были розовые, красиво вырезанные. Взмахнув длинными ресницами, подавшись вперед, она открыла рот. Девушка ничего не успела сказать. Пассажиры валили вперед, людской поток разделил их. Генриха оттеснили к стене, незнакомка пропала в толпе. Привалившись к холодному камню, он едва справился с часто бьющимся сердцем:
– Какая она красавица, словно из русской сказки. Но где ее теперь искать… – он попытался вглядеться в людские головы:
– Нет, никого не видно. Но Волк нашел маму и я ее найду… – подытожил юноша, – пусть мне придется обыскать весь Советский Союз… – он зашагал в сторону «Театральной».