Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (СИ)
– В этом есть своя логика. Но, говоря откровенно, товарищ Матвеев, мы вряд ли сейчас отыщем предателя… – он вздохнул, – думайте о предстоящей работе с Моцартом…
Саша привез коллегам на совещание непочатую банку малинового варенья:
– Куколка под надзором врача, – успокоил себя юноша, – доктор проследит, чтобы она питалась как следует, а не одним кофе с сигаретами… – по словам медиков, пока определить что-то точно не представлялось возможным:
– У нее задержка на три дня… – Саша отхлебнул кофе, – даже если это все от нервов, и никакого ребенка нет, то мы найдем подходящего младенца. Куколка разыграет счастливую мать, Моцарт будет доволен… – как заметил Лаврецкий, в СССР, к сожалению, пока хватало брошенных в детей:
– Это на крайний случай, – напомнил себе Саша, – учитывая характер Куколки, она может заупрямиться. В таком случае пусть упрямится на Колыме, куда она поедет за казенный счет… – у них под рукой оставалась Куколка старшая:
– Их невозможно различить, – ухмыльнулся юноша, – а правильному поведению в постели я ее обучу. Но это тоже запасной вариант. Надежда Наумовна не дура, она не рискнет нашим недовольством… – о дальнейших встречах девушки с доктором Эйриксеном речь не шла:
– Если она действительно беременна, то своей цели мы добились, – довольно хмыкнул юноша, – Моцарт у нас на крючке и никуда не денется. Даже если что-то случится, если мы решим не использовать приемного ребенка, у нас всегда остаются снимки Моцарта с Куколкой. Вряд ли он обрадуется появлению таких материалов в западных газетах… – товарищ Котов, автор операции, правда, выступал против шантажа:
– Но именно так завербовали отца Моцарта… – Саша внимательно прочел послевоенные материалы, – он согласился с нами работать, потому что мы угрожали убить его сына… – для Моцарта подготовили легенду о том, что его отец сам выбрал сотрудничество с советской разведкой:
– Он был благодарен СССР за спасение евреев, он считал своим долгом помочь нашей стране… – Саша гордился тем, что его собственного отца никто не вербовал:
– Папа потерял моего дедушку ребенком… – товарищ Котов объяснил, что Сашиного деда убили на первой войне, – он вырос в детском доме. Советская страна выпестовала его, он плоть от плоти нашей родины… – Саша даже приосанился:
– Я не сомнительного происхождения, не отродье расстрелянных бандитов, как Куколки. Яблочко от яблоньки недалеко падает. У Надежды Наумовны по глазам заметно, что она ненавидит СССР. Я настоящий советский человек… – до него донесся голос Падре:
– Завтра Моцарт получит искомое письмо, якобы городской почтой, на адрес гостиницы. Мы предполагаем, что свояку он ничего не скажет… – Лаврецкий мимолетно улыбнулся, – однако он попытается найти девушку через организаторов концерта. Обратившись к ним, он познакомится с товарищем Матвеевым… – Падре подмигнул Саше:
– Надо было назвать операцию «Евгений Онегин». Картина вторая, письмо Татьяны. Читайте, товарищ Матвеев… – Саша откашлялся: «Мой дорогой, любимый Генрик…».
Дора Фейгельман писала на школьном английском языке. На конверте красовался портрет Гагарина, марку отмечал черный, размазавшийся штемпель. Генрик разбирал русские буквы:
– Новосибирский почтамт… – он шевелил губами, – отправлено вчера… – она вырвала пару листков из школьной тетрадки в клеточку. Тупица писал в похожих в обительской школе Требница:
– Только у нас не было заранее проведенных полей, – отчего-то подумал он, – сестры следили, чтобы мы сами отчеркивали четыре клеточки с края… – он вспомнил себя, семилетнего:
– Я надеялся, что папа за мной приедет. Я хотел показать ему мои тетрадки, хотел, чтобы он похвалил меня за аккуратность. Папа всегда говорил, что в музыке важен не только талант, но и усидчивость с терпением… – Генрик всегда очень тщательно готовил концертные программы:
– Нельзя обманываться званием лауреата и почетом, – напоминал он себе, – я гениальный музыкант, но я не имею права работать спустя рукава. Передо мной аудитория, зрителей надо уважать. Без них моему дарованию грош цена…
С похожим тщанием он читал и все документы. Генрик удивился полученному на стойке портье конверту. После отъезда Доры на шефские концерты, как их называла девушка, Тупица переселился обратно в апартаменты люкс на последнем этаже гостиницы «Центральная». Улица за окном тонула в промозглой полутьме. Он поежился:
– Я бы не мог здесь жить, конечно, но это не последние мои гастроли в СССР… – за три недели выступлений, даже с учетом процента импресарио и ежемесячной выплаты конторе мистера Бромли, его поверенным, Генрик получил очень внушительную сумму:
– Даже в Америке меньше платят, – хмыкнул он, – несмотря на две премии «Грэмми» у меня за спиной… – Авербах не шутил, обещая поселить Дору в роскоши:
– С ней я могу делать то, чего никогда себе не позволяю с Аделью… – кончики длинных пальцев задрожали, – могу и делаю… – он никогда бы не предложил такое Адели. Генрик считал, что жена должна быть выше низменных, как он думал, желаний:
– Но Дора не жена… – вспомнив старое слово, он облизал губы, – она наложница. Это не запрещено Торой, у женатого мужчины могут быть связи на стороне… – Тупица не очень заботился о Торе, но помнил, что праотцы поступали именно так:
– У Авраама была Агарь, а у Яакова сразу двое служанок… – он не сомневался, что советское правительство ему не откажет. Генрик рассудил, что он просит совсем немногого:
– Дора сирота, она выросла в детском доме. У нее хороший голос, она отлично держится на сцене, прекрасно танцует… – Генрик слышал об ансамбле Моисеева:
– Ее можно устроить туда или пусть она выступает с сольными программами. В Советском Союзе нет дискриминации. Она еврейка, но на здешней эстраде много евреев… – приглушенно играла радиола, до Генрика донеся приятный баритон певца:
– На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы… – Авербах усмехнулся:
– Например, он. Пусть ей дадут квартиру в Москве, а я буду ее навещать… – Генрик даже был готов потратить на девушку свои деньги:
– Недвижимость здесь дешева. Я могу купить дом в Крыму или на Кавказе, поселить там Дору. Адель не должна о ней знать, и не узнает… – решил Генрик, – Дора мое личное дело… – он понятия не имел, о чем говорится в письме:
– И вообще, зачем писать, когда мы не сегодня-завтра увидимся… – вытянув ноги в кресле, Генрик закурил:
– Почерк у нее школьный… – он достал листки из конверта, – наверное, просто милая записочка влюбленной девушки… – девушки в СССР, как и везде, засыпали Генрика сотнями конвертов и открыток:
– Обычно я шлю в ответ фото с автографом, но это другой случай. Ладно, сейчас я все узнаю… – налив себе армянского коньяка, он начал читать.
Саша Гурвич еще ни разу не видел Генрика Авербаха вблизи:
– Только с биноклем, на сцене и на банкете в опере, тоже в бинокль… – Саша заметил подергивающееся веко музыканта, немного трясущиеся пальцы. На бледных щеках играли красные пятна. Саша понятия не имел, что на самом деле сунули в таблетки, прописанные Моцарту:
– В лекарстве, наверняка, есть какие-то стимулирующие средства. Третий час ночи на дворе, а Моцарт словно и не нуждается во сне…
Работник Новосибирской филармонии, как представился Саша будущему агенту, приехал в «Центральную» за полночь, следуя звонку, разбудившему его предполагаемого начальника, директора филармонии. Звонок действительно состоялся. Остальное, как выражался Саша, было делом техники:
– В Москве я тоже изображаю человека, имеющего отношение к искусству… – он появился в «Центральной» с аккуратными визитками на двух языках, – только в столице я работаю на киностудии… – в Сибири Саша стал сотрудником иностранного отдела филармонии:
– Я импресарио, если говорить вашим языком, – обаятельно улыбнулся он, протягивая руку Моцарту, – я связываюсь с зарубежными артистами, организовываю их гастроли… – Саша любезно добавил: