Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (СИ)
– В таком наряде в конторе не появишься. Осталось еще два дня, – он скрыл вздох, – и надо провожать Хану… – ему не хотелось думать о неизбежном, пусть и недолгом расставании. За неделю Фридрих привык к ее легким шагам, к аромату лаванды, к низкому, хрипловатому голову:
– Я уверена, что ты не разучился крутить педали, – смешливо сказала Хана, – я слышала, что на Эльбе есть отличные места для пикника… – Фридрих рассказал ей о своем первом велосипеде, купленном родителями до войны:
– Когда я выбирался из Берлина в сорок пятом году, я тоже подхватил велосипед, – признался Краузе, – но у меня его отобрали русские свиньи. Надеюсь, они нарвались на минное поле… – о вервольфе Краузе, впрочем не упоминал, но Хана услышала о немецком солдате, Зигфриде, спасшем его среди развалин столицы:
– Хотел бы я знать, что с нем случилось, – задумчиво сказал Фридрих, – он был настоящим человеком… – ее серо-голубые глаза ласково заблестели:
– Может быть, он выжил после войны и вы еще встретитесь, – заметила девушка. Хана знала всю историю от тети Марты:
– Краузе удивился бы, узнай он, что стало с дядей Максимом. Надо сегодня его вымотать, с этой прогулкой на пикник… – вчера рассыльный в униформе транспортной компании принес Краузе очередную бандероль:
– Он сказал, что это рабочие бумаги, – Хана затаила дыхание, – и спрятал папки в портфель… – затрещал телефон. Сняв трубку, Краузе прикрыл дверь. Зевнув, отбросив с лица спутанные волосы, Хана взяла сигарету:
– Первая утренняя, то есть дневная, – она выпустила дым, – надеюсь, что Краузе куда-то срочно вызывают… – она хотела сфотографировать доставленные материалы. Затянувшись сигаретой, Хана услышала его шаги. Лицо Краузе было озабоченным, на подносе белела чашка кофе. Фридрих присел на кровать:
– Эспрессо для тебя, любовь моя, – он нежно провел губами по ее щеке, – я должен отлучиться по работе. Ненадолго, пикник не отменяется, только переносится… – Хана прижалась головой к его плечу:
– Я все понимаю, милый. Возвращайся скорее, я буду ждать тебя… – в лимузине, стоявшем в подземном гараже, тоже пахло лавандой. Заведя машину, Краузе бросил взгляд в зеркало:
– Галстук я надел. Что там случилось у Вольфганга… – ему звонил бывший соученик, комиссар криминальной полиции в Гамбурге. По телефону Краузе услышал, что нужна его помощь:
– Вообще я не имею права с тобой связываться, – приятель помялся, – но дело сложное, запутанное. Если говорить о защите, то единственная надежда на тебя… – Краузе хмыкнул: «Что произошло?». На том конце трубки щелкнули зажигалкой: «Убийство, – коротко сказал приятель, – тройное убийство».
В прокуренном кабинете гамбургской крипо итальянского капуччино ждать не стоило. Комиссар принес два картонных стаканчика скверной бурды из столовой:
– Еще кекс, – провозгласил Вольфганг, – погоди, жена пекла… – остатки кекса, завернутые в салфетку, нашлись по соседству с переполненной пепельницей. Выпечка явственно отдавала маргарином. Краузе незаметно взглянул на соученика:
– Но чего еще ждать? Он на государственной службе, а его жена сидит дома с двойней. У них тесная квартирка в пригороде и разбитый фольксваген… – Вольфганг, ровесник Краузе, начал лысеть:
– Брюшко у него тоже появилось… – пара пуговиц на рубашке комиссара была сломана, – они здесь живут на пиве и сосисках… – Краузе, в общем, знал, что ему скажет комиссар:
– Прессу мы заткнули… – Вольфганг разложил перед ним снимки пепелища, – судья выписал ордер, запрещающие любые публикации. В дело замешана несовершеннолетняя, это обычный порядок в таких случаях… – вокруг остатков сгоревшего «Озерного приюта» расположили полицейский кордон. Эксперты работали на месте пожара:
– Кости уже в морге, – Вольфганг, скривившись, отхлебнул кофе, – никаких сомнений нет. Мы связались с их дантистом во Фленсбурге, он обеспечил рентгеновские снимки зубов Брунсов. Мальчишки тоже, но от бедняги и следа не осталось, один пепел…
Единственная выжившая в пожаре, обвиняемая в поджоге и убийстве дочь Брунсов, Магдалена, пребывала в строго охраняемой палате гамбургской психиатрической лечебницы:
– Нам позвонила скорая помощь, – объяснил Вольфганг, – девица зачем-то добралась до Гамбурга, явилась на квартиру к гастролеру, маэстро Авербаху, настаивала, что она его сестра… – комиссар фыркнул:
– Голова у нее явно не в порядке, но нужен консилиум. Она может искусно имитировать помешательство… – карету скорой помощи вызвал сам маэстро и его жена:
– Таких людей не таскают в участки, – Вольфганг взял у Краузе сигарету, – я к ним ездил, говорил с ними… – комиссар вспомнил холодный голос музыканта:
– Понятия не имею, о чем она бормотала. Мой покойный отец во время войны служил в британской армии, однако никаких побочных детей у него не было… – фрау Майер-Авербах недовольно добавила:
– Девчонка явно была не в своем уме. Она вообразила, что является родней моего мужа, но это совершенная чушь… – комиссар заметил, что длинные пальцы маэстро слегка подрагивают:
– Он волнуется, – сказал себе Вольфганг, – может быть, если на него нажать посильнее, в приватном разговоре… – он понимал, что фрау Майер-Авербах играет в паре первую скрипку, – он признается в интрижке с девчонкой… – Вольфганг со вздохом напомнил себе, что интрижка, если она и случилась, никак не относится к поджогу:
– Хотя хороший адвокат может вытащить дело, настоять, что девица была в аффекте. Например, если она беременна… – по ордеру того же судьи врачи провели обследование подозреваемой:
– Она не девственница, но в Гамбурге и не найдешь девственниц ее возраста, пусть она и католичка, – усмехнулся комиссар, – и беременности у нее никакой нет… – ожог ноги был поверхностным, в остальном фрейлейн Брунс отделалась ссадинами и царапинами:
– Однако из-за дыма у нее, по мнению врачей, навсегда потерян голос, – вспомнил комиссар, – она только сипит… – на допросе фрейлейн сипела о якобы навестившей ферму незнакомке в черном плаще. Вольфгангу было неприятно смотреть на осунувшееся, посеревшее лицо девушки, на упорно раскатывающиеся в разные стороны глаза:
– Редкостная чушь, придуманная, чтобы обелить себя. Но какого черта она потащилась в Гамбург? Рядом море, она могла сбежать куда угодно… – по словам фрейлейн Брунс, она успела разорвать веревки, которыми ее якобы связала неизвестная. Девушка выскочила в окно:
– Та женщина… – фрейлейн кусала пересохшие губы, – она стреляла в моего брата, убила его. Я видела тело Иоганна… – никаких пуль или их остатков в комнате не нашли:
– Ничего бы и не сохранилось, – хмыкнул Вольфганг, – эксперты из пожарной охраны говорят, что температура там сравнялась с индустриальными печами… – пожилой инженер заметил:
– Во время войны мы проводили испытания таких печей, более скромных размеров, для нужд… – он оборвал себя, комиссар устало подумал:
– Для нужд крематориев в концлагерях. Бедняга Брунс, отсидеть десять лет при Гитлере и погибнуть от руки собственной дочери. Хотя она ему не дочь, то есть не по крови… – в метрике фрейлейн Брунс отец не указывался. Вольфганг мог послать запрос в Шварцвальд, где родилась Магдалена, однако махнул рукой:
– Насчет родства с маэстро она все придумала, а после войны было много безотцовщины. Женщины рожали от кого придется. Это к делу отношения не имеет…
Фрейлейн Брунс, по ее словам, добралась до Гамбурга на товарняке, проходившем через станцию в Нибюлле.
Адвокат Краузе поднял спокойные глаза от разложенных по столу материалов:
– Я за это не возьмусь, Вольфганг, – он залпом допил остывший кофе, – моему реноме никак не поможет защита опасной сумасшедшей, убившей собственных родителей и брата. В любом случае, если процесс и состоится, то он будет закрытым, из-за ее возраста, в прессе никаких материалов не появится… – Краузе собрал документы в папку, – такая работа ничего мне не принесет. Прости за цинизм, – он пожал плечами, – но для моей репутации важны интервью, а у вас здесь ордер, затыкающий рты всем, кто имеет хоть малейшее отношение к делу…