Девочка у моста (СИ)
– Вы уверены, что не строите из себя святую простоту?
– Да вы что, думаете, я был способен на такое?
– А вы совсем не изменились: продолжаете делать то же самое, что и в молодости, – измываетесь над женщинами. В особенности над теми, что не могут дать вам отпор, потому что слабее… Ну так зачем вы хотели меня видеть?
Эймюндюр молчал, размышляя над словами Конрауда.
– Я помню одного человека, который приходил в наш барак пару раз, – заговорил он наконец. – А может, и чаще. Точно не скажу, потому что я старался проводить там как можно меньше времени. В общем, это был один тип, которого мать Нанны знала по клинике. Она там работала.
– Да, я в курсе. И что?
– Тот тип был туберкулезником. Она, еще помню, говорила, что он лежал в диспансере Вивильсстадир [18]. Не знаю, работал ли он тоже в клинике или приходил туда на прием, когда познакомился с моей мачехой.
– На прием?
– Ну да, у него нога была больная. Туберкулез костей, в общем.
– И?
– Он…
Внезапно Конрауд понял, что сейчас скажет Эймюндюр.
– Он хромал?
– Ну да. Я подумал, что вам будет интересно это узнать, раз уж вы спрашивали у меня про хромого, который разгуливал вблизи Тьёднина, когда умерла Нанна.
– Вам известно, как звали того человека?
– Нет.
– А почему же вы мне сразу о нем не рассказали?
– Так мне продолжать, или не стóит?
– Мне кажется, что вы…
– Мне неважно, что вам там кажется, – перебил его Эймюндюр. – Я Нанну и пальцем не трогал. А вспомнил я об этом только после того, как вы ушли. Хромоногого, что приходил к нам на Скоулавёрдюхольт, я видел и после смерти девочки.
Конрауд кивнул в ожидании того, что Эймюндюр скажет дальше.
– В те годы я не просыхал, так что воспоминания у меня размытые, и тот тип мне бы и в голову не пришел, если бы вы не упомянули о хромоте. В общем, мы с приятелями как-то пили на площади Ойстюрвёдлюр, и тут является этот самый туберкулезник. Потом он ушел, и кто-то из мужиков сказал, что он спит с маленькими девочками. И с мальчиками. Ну, в общем, что он педофил.
– Так вы точно не знаете его имени?
– Точно.
– Он был в возрасте? Или молодой?
– Если вы хотите понять, жив ли он еще, я вам скажу: он уже наверняка горит в аду вместе со своей хромой ногой.
– Ваши приятели о нем еще что-нибудь говорили?
– Очевидно. Но я запомнил только это.
– А зачем он приходил к вам в барак?
– А я откуда знаю? Что я, спрашивал что ли?
– Если бы тот человек действительно надругался над Нанной, разве бы ее мать этого не заметила? А может, она знала об этом? Знала и ничего не предпринимала?
– Понятия не имею. Она же была пьянчужка. Я что, не рассказывал вам, что она заливала за воротник? С работы ее, однако, не выгнали. – Эймюндюр наклонился вперед: – Поговорите с ними, а? – сказал он, кивая на дверь. – Скажите им, что я вам помог. Я же вам помог, правда?
Конрауд помотал головой, будто услышал самую нелепую просьбу на свете.
– Но ведь помог же? – повторил Эймюндюр.
– Это вряд ли, – сказал Конрауд.
– Разве вы не того типа искали? Не вы ли говорили, что над девочкой надругались? Хромоногого же видели у Тьёднина?..
– А откуда мне знать, что вы не пытаетесь отвести подозрения от самого себя, а заодно и на этот раз выйти сухим из воды?
– Вы что же, мне не верите?
Конрауд снова покачал головой:
– На мой взгляд, вы, Эймюндюр, законченный негодяй. И ничто вас уже не исправит.
На лице у Эймюндюра появилась язвительная ухмылка, будто слова Конрауда его совершенно не тронули:
– Так и мой папаша говорил. С тех пор как себя помню.
48
Конрауд посмотрел вслед Эймюндюру, которого препроводили обратно в камеру после их беседы. Сколько он еще ни задавал ему вопросов о хромом человеке, страдавшем от туберкулеза костей, об отношениях последнего с матерью Нанны и о его визитах на Скоулавёрдюхольт, больше информации от Эймюндюра ему получить не удалось. Возможно, тот что-то утаивал в надежде воспользоваться новыми откровениями в качестве разменной монеты, чтобы выторговать для себя меньший срок за избиение соседки. Как бы там ни было, узнал он от него немного, однако отметил для себя беглое упоминание Эймюндюра о диспансере Вивильсстадир.
За свою карьеру Конрауду не раз приходилось расследовать преступления на сексуальной почве – даже еще когда в полиции не существовало соответствующего отдела – но ему на ум не приходил никто, похожий по описанию на человека, о котором рассказал Эймюндюр. Потребовалось бы огромное количество времени, чтобы извлечь из архивов списки всех привлекавшихся в качестве обвиняемых по делам о сексуальном насилии и сопоставить их с картотекой противотуберкулезного диспансера. И еще не факт, что на того человека заявляли в полицию. Помимо прочего, Конрауд не особенно рассчитывал, что Марта согласится запросить ордер для доступа к диспансерным картам, да и лишнего персонала, которому можно было бы поручить сопоставление документов, в полиции не имелось. Чтобы оправдать подобные меры, Конрауду требовались гораздо более конкретные факты, а пока все дело основывалось лишь на его ничем не подкрепленных умозаключениях.
Существовала и вероятность того, что Эймюндюр лгал, – причин доверять этому человеку у Конрауда не было. Но с другой стороны, именно Эймюндюр подсказал ему, где искать куклу.
Конрауд все еще стоял в коридоре, вдоль которого располагались тюремные камеры, когда у него зазвонил мобильник. Это была Эйглоу. Она просила его о встрече, и Конрауд пообещал, что заедет к ней по пути домой.
– Приезжай, даже если припозднишься, – сказала Эйглоу. – Они ведь все-таки снова спелись.
– Выходит так, – Конрауд сразу понял, что она имеет в виду их отцов.
– И пересекались с матерью Нанны.
– Да, и именно тогда, когда она находилась в самом уязвимом положении.
– Думаешь, они этим воспользовались, чтобы стрясти с нее денег?
– Ну, учитывая, что они даже во время войны не гнушались обманывать людей… – проговорил Конрауд.
– То-то и оно, – сказала Эйглоу и прежде чем положить трубку, напомнила, чтобы он к ней заехал, когда освободится.
Конрауд понимал, что ей хотелось поговорить с ним о том, что они выяснили о своих отцах, а точнее, о том факте, что в определенный момент те имели дело с матерью Нанны. Безусловно, это вызывало немало вопросов, и Эйглоу не терпелось с кем-нибудь поделиться своими соображениями.
Конрауд убрал мобильник в карман, но продолжал неподвижно стоять на месте, все еще размышляя о своей беседе с Эймюндюром. Как он ни ломал голову над различными версиями случившегося, он неизменно приходил к одному и тому же ужасающему выводу. Других гипотез было мало, и они ни к чему не вели. Тогда Конрауд вышел из полицейского управления, сел в машину и поехал в западную часть города. Человек, с которым он решил побеседовать, проживал там еще во времена молодости Конрауда. В последний раз они виделись где-то в конце восьмидесятых, но Конрауд почти не сомневался, что застанет его по прежнему адресу. Сведений, что тот человек имел проблемы с законом и в дальнейшем, до Конрауда не доходило.
Дом был деревянный, довольно обветшалый, обитый рифленым железом, с маленькими окнами и выкрашенной в черный цвет дверью. Раньше он принадлежал родителям нынешнего хозяина. На одной из стен виднелась надпись, нанесенная краской из баллончика. Что там написано, Конрауд разобрать не смог – видимо, это был лишь верхний слой граффити, под которым имелись и более старые художества. Судя по всему, хозяину надоело бороться с вандалами, и он перестал заботиться о том, чтобы отчищать стены дома от их рисунков.
Никакой таблички у двери не имелось, и, нажав на кнопку звонка, Конрауд не услышал ни звука. Тогда он попробовал постучать – сначала негромко, а потом более настойчиво, но ответа не последовало. Тогда он отступил на пару шагов, и заметил, что из дома пробивается тусклый свет. Приблизившись к окну, Конрауд убедился, что в доме действительно горит лампа. Он поднял с земли камушек и пульнул им в стекло, однако ничего не произошло. Тогда он повторил попытку, и через пару секунд на светлом фоне окна замаячила тень: щуплый силуэт человека с патлатыми волосами. Он уставился наружу, рассматривая Конрауда, который стоял не двигаясь. Через некоторое время человек отступил от окна вглубь дома. Конрауд, уверенный, что его узнали, вернулся к входной двери и заметил, что она приоткрыта. Секунду поколебавшись, он толкнул ее и вошел внутрь.