Девочка у моста (СИ)

Дознаватели не упустили из вида и передвижения матери Конрауда, которая проживала на другом конце Исландии, в Сейдисфьёрде, но в тот момент находилась в Рейкьявике в гостях у сестры и зятя, которые подтвердили, что она не выходила из дома в тот вечер, когда было совершено нападение на ее бывшего мужа. Мать Конрауда также вызвали на допрос, протокол которого ему не составило труда найти. Он был напечатан на машинке, и из него становилось понятным, что более всего мать заботило положение, в котором оказался ее сын. Ей были заданы многочисленные вопросы касательно отношений Конрауда с отцом, и она ответила, что какое бы влияние ни оказывал на сына такой прохиндей, как ее экс-муж, Конрауд вырос совершенно безобидным и порядочным человеком. Мать изо всех сил старалась убедить следователя, что ее сын не способен никому причинить вреда. Даже перечитывая протокол много лет спустя, Конрауд остро чувствовал тревогу своей матери: она боялась, что сын мог стать похожим на ее непутевого бывшего мужа, и страдала от того, что была вынуждена оставить его на попечение такого человека.
Некоторые места в протоколе до сих пор отдавались болью в сердце Конрауда.
В.: Какие отношения у вас были с мужем, когда вы еще жили вместе?
Сигюрлёйг: Я бы не стала называть это «отношениями».
В.: Так вы жили по отдельности?
Сигюрлёйг: Вместе, но это был сущий ад. Поэтому я от него и ушла.
В.: По какой причине?
Сигюрлёйг: По разным причинам, которые никак не связаны с тем, что произошло.
В.: Это правда, что бывший муж вас бил?
Сигюрлёйг: С чего вы это взяли?
В.: Так это правда?
Сигюрлёйг: Не вижу, какое отношение это имеет к делу.
В.: Вы его поэтому оставили?
Сигюрлёйг: Не понимаю, зачем вы у меня это спрашиваете. Все уже в прошлом.
В.: Мы поговорили кое с кем из ваших бывших соседей. Они утверждают, что часто замечали у вас следы побоев, серьезность которых вы старались преуменьшить. Соседи слышали из вашей квартиры крики, а в наших архивах обнаружился протокол, согласно которому по вашему адресу был вызван наряд полиции в связи с нарушением порядка в состоянии опьянения и бытовым произволом. Полицию вызвали вы сами, утверждая, что супруг вас избил. Такое случилось дважды – в пятьдесят пятом году, когда вы и оставили мужа.
Сигюрлёйг: Значит, такой он был муж.
В.: То есть, именно поэтому вы его бросили и уехали в Сейдисфьордюр?
Сигюрлёйг: И поэтому тоже, среди всего прочего.
В.: А как реагировал на эти побои ваш сын? Он испытывал ненависть к отцу?
Конрауду было несложно представить неловкость, которую испытывала мать, когда ее спрашивали о домашнем насилии. Она никогда и ни с кем не делилась своими переживаниями на эту тему – даже со своей дочерью Бетой, сестрой Конрауда и самым близким матери человеком. Этот протокол для Конрауда тоже открытием не являлся, поэтому он знал, что дальше последует еще более тягостная, почти невыносимая для его матери, часть.
Сигюрлёйг: Конрауд был еще совсем ребенком. Но почему вы задаете мне все эти вопросы?
В.: Ребенка ваш муж избивал?
Сигюрлёйг: Нет.
В протоколе не фиксировались паузы, но Конрауд тем не менее понимал, что этот ответ мать дала не без колебания.
Сигюрлёйг: То есть, бывало, что отец шлепал его пониже спины, но в общем он всегда обходился с ребенком хорошо.
В.: Вы не знаете, какие отношения…
Сигюрлёйг: Конрауд и мухи не обидит, если вы на это намекаете. К чему эти вопросы? Мы того человека и пальцем не тронули – ни я, ни мои дети. Вам бы стоило это знать. Вы ведь в курсе, что за жулики вокруг него вились, и что за аферы он проворачивал… Врагов у него было хоть отбавляй. Я думала, вам это известно.
В.: Вы не знаете, какие отношения были у Конрауда с отцом в период, предшествующий убийству?
Сигюрлёйг: Нет. Я особо не поддерживала контакты с сыном.
В.: Вы не приезжали в Рейкьявик навестить его?
 
Сигюрлёйг: Ну да, так же, как и мою сестру, и по многим другим делам.
В.: А где вы с сыном встречались?
Сигюрлёйг: В одном кафе в центре.
В.: И о чем вы беседовали?
Сигюрлёйг: Обо всем понемногу. Я ведь говорила, что редко с ним виделась. Хотела узнать, как у него дела.
В.: Он не показался вам взвинченным? Или он был спокоен? Говорил ли он что-либо об отце?
Сигюрлёйг: Взвинченным? Конрауд? Никогда я его таким не видела. И об отце он ни словом не обмолвился.
В.: То есть, вы о нем не беседовали?
Сигюрлёйг: Нет.
Конрауд задержался глазами на этой лжи – об отце они еще как беседовали.
В.: У вас также есть дочь Элисабет. Какие были ее отношения с отцом?
Сигюрлёйг: Никакие – Бета живет со мной.
В.: А когда вы жили все вместе?
Конрауд в очередной раз уловил сомнение в голосе матери, который звучал у него в голове.
Сигюрлёйг: Она всегда была больше привязана ко мне, чем к отцу.
В.: Он обращался жестоко и с дочерью?
Сигюрлёйг: Не понимаю, как это связано с вашим расследованием.
В.: Попрошу вас ответить на вопрос.
Сигюрлёйг: Такое бывало. До тех пор, пока не вмешалась я.
В.: То есть?
Сигюрлёйг: В нем поселилось чудовище, но когда я это заметила, было уже слишком поздно.
В.: Не могли бы вы изъясниться поточнее?
Сигюрлёйг: Я увезла дочь от него, как только заметила.
В.: Что заметили?
Сигюрлёйг: Что он ее лапает.
В.: Вы хотите сказать, что он склонял ее к интимной связи?
Конрауд захлопнул папку.
Сигюрлёйг: Да.
  
25
 
Ласси лежал в медикаментозной коме в отделении интенсивной терапии Национальной клиники в Фоссвогюре, в то время как Рандвер со своим подельником отходили от последствий приема спиртного и наркотиков в камере предварительного заключения полицейского управления на Квервисгата. Они находились под присмотром врача, который наблюдал, как проходит их медленное восстановление после нескольких суток, если не недель, проведенных в наркотическом угаре, и вводил им соответствующие препараты, чтобы ускорить процесс. Больше всего пострадал Рандвер. Несмотря на обильное кровотечение из головы, его поведение по пути в травматологическое отделение было сродни буйному помешательству, а в палате экстренной помощи он устроил настоящий погром, перевернув вверх дном стоявшие там столы и койки, пока медперсоналу не удалось наконец его унять. После обработки ран его перевезли прямиком в КПЗ. У его сообщника тоже имелись повреждения головы, а кроме того, у него была сломана рука, но в отличие от Рандвера, вел он себя спокойно: сидел на раскладушке, покачиваясь взад-вперед, что-то бормоча себе под нос и время от времени проявляя проблески сознания. Однако через два дня его состояние улучшилось, и из КПЗ его с забинтованной головой и рукой на перевязи препроводили в допросную. Его ожидал переезд в следственный изолятор тюрьмы Литла-Хрёйн, но сначала с ним хотели побеседовать сотрудники отдела по борьбе с оборотом наркотиков. Марта наблюдала за происходящим из смежного помещения через зеркальное стекло. Допрос проходил в присутствии адвоката, который в разговор почти не вмешивался.
Подельник Рандвера утверждал, что был не в курсе нахождения Ласси в багажнике «Лендровера». За ним якобы заехал Рандвер и предложил кое-куда прокатиться. Лишь по прибытии в Нойтхоульсвик тот сообщил ему, что им нужно забрать оттуда сумку со спортивной одеждой для кого-то из его приятелей. Для кого конкретно, Рандвер не уточнил, но подельник предположил, этот приятель живет в Брейдхольте, поскольку именно в том направлении поехал Рандвер. И тут произошла авария, а в следующий момент под вой сирен прибыла полиция и арестовала их. Ласси он увидел, только когда тот выкатился из багажника. По его мнению, Рандвер не мог быть причастен к избиению Ласси, и уж тем более он сам никаких увечий тому не наносил. Так что это, видимо, кто-то другой запихнул парня в багажник. Для большей убедительности сообщник Рандвера несколько раз повторил, что Лаурюса Хинрикссона они и пальцем не тронули. Более того он заявил, что даже с ним не знаком. И если тот вдруг будет утверждать обратное, то он просто лжец. Ни о какой девушке по имени Данни дружок Рандвера якобы тоже не слышал и крайне удивился тому, что в сумке вместо спортивной одежды оказались наркотики.