Великий князь Русский (СИ)

— Мастеров никого, почти всех успели отправить в Ростов. Одна мастерская погорела, не успели затушить, за месяц поправим.
— Добре. Запускайте работу, коли нужно что, говорите, а я поехал.
Конвой привычно вытянулся в две вереницы вдоль дороги, по которой тянулись телеги и возы. Пропуская их, рынды и постельничие порой сталкивались и звякали стременами, но уже перешучивались с возчиками, да они отвечали тем же.
По дороге проверили Соляной двор, Варьскую и Великую улицы, где распоряжались городовые бояре, на ходу решили, кому какая помочь нужна. Но вся эта круговерть не спасала от тяжелых мыслей — как написать Диме, что сказать Стасе. Еще наверняка найдутся сволочи, что припомнят отравление Юрия Дмитриевича, повесят на меня и начнут нашептывать Шемяке, что его крестный брат решил потихоньку извести все галицкое семейство…
Сквозь стук топоров и разъезженные до состояния болота улицы мы добрались в многострадальное Воробьево.
Татары сожгли все.
— Мельницы, — чуть не рыдал тиун, — мельницы все дотла, одно погорелое место! Только отстроили, а они…
Он утер шапкой чумазое лицо, собрался и продолжил:
— Мука цела, всю успели в Кремль свезти. Зерно что осталось, закопали, тоже уцелело. Басурмане троих увели, кто последние в селе остались, да один сбег, вернулся, Бог даст, и остальные тоже…
Надежда такая была — на отходе Махмуда и Ахмата крепко потрепали касимовские и рязанцы, по сказкам, даже убили кого-то из царевичей. Так что не исключено, что татарщина обошлась ордынцам куда дороже, чем нам. Но все портило скверное ощущение, будто вернулся в обокраденную квартиру, когда не денег жаль, а выворачивает оттого, что в твоем доме рылся чужой и хватал грязными лапами дорогие сердцу вещи.
— Ставим три большие избы на зиму, хоромы княжеские… — тиун запнулся и посмотрел на меня.
— Не нужно, потом. Сейчас главное поднять хозяйство, терем потом.
Я тронул Сокола пятками и двинулся по бывшей улице, вдоль которой раздавался веселый перестук топоров, уханье потных мужиков, поднимавших венец за венцом… И устыдился — у людей пропало все, но они упрямо, раз за разом, отстраивали село, а я не могу написать правду!
Сразу же по возвращении засел в рабочей палате, сжал зубы и написал все, как было, наплевав на конспирацию — обычным слогом XXI века. Гонец отвезет безопасной дорогой, а Дима не дурак, догадается сжечь.
Осталось решить, как рассказать Стасе.
Но она все сделала за меня.
Великие княгини вернулись через девять дней после того, как в Углич умчался посыльный, когда город привели в относительно приличный вид и успели подготовить похороны.
Тянуть с ними больше было невозможно, тело Васи и так слишком долго пролежало, пусть и обложенное льдом. Служба в Архангельском соборе началась сразу по приезду княгинь.
Митрополит сказал поминальное слово, среди горящих свечей тело, укрытое аксамитом, окурили ладаном и миррой, окропили святой водой, положили в белокаменный саркофаг и опустили сквозь раскрытый пол собора под плачи собравшихся.
На камень легла Васькина сабля, сверху поставили временное деревянное надгробие с резным орнаментом, позже его заменят на кирпичное.
Преосвященный Николай возгласил вечную память отроку Василию, убиенному во брани, авву сменили служки, которым предстояло сорок дней читать над могилой Псалтирь.
А я все косился на Стасю — всю службу она буквально висела на руках у ближников, ноги не держали, и сотрясалась от рыданий. Убивалась она явно не напоказ, как тут принято на похоронах, вплоть до найма профессиональных плакальщиц, а вполне искренне. Такой реакции я совсем не ожидал — гибель Васи вовсе не из ряда вон. И дети мерли, несмотря на мое настойчивое внедрение «Нового Домостроя», и князей в бою убивали. Как говорится, бог дал, бог взял. Вон, хотя бы родного Васиного дядю, тоже Васю, но Косого, Волк зарубил в Устюжне…
Но это, как оказалось, были цветочки.
В палатах служки накрывали поминальный обед, а великокняжеское семейство с ближниками собралось в отдельной комнатке, и вот тут Стася превратилась в фурию. В рваной старой одежде, как того требовал чин погребения и как были одеты все мы, она кинулась ко мне и вцепилась в лицо, выкрикивая проклятия.
 
Я только зажмуриться успел, чтобы глаза не выцарапала.
Опешили и остальные — не бить же великую княгиню? А Стася все полосовала меня ногтями, пытаясь добраться до горла. Спасла меня Маша — она оказалась единственной, кто мог применить силу, не мне же драться с женщиной. Уж где она этому научилась, не знаю, но коротко и резко двинула невестку под ребра и, пока та ловила ртом воздух, схватила ее за руки и с помощью сенных боярынь утащила на свою половину.
А я разлепил глаза и оглядел обалдевших ближников, застывших с открытыми ртами — когда еще такое увидишь!
По морде стекла капля, я подхватил ее языком — кровь.
— Водку дай, — скомандовал Волку, — и плат чистый. И зеркало.
Да уж, как на поминки в таком виде явится? Сказаться больным нельзя, не поймут, сразу же слухи пойдут, и так почва для них имеется… Придется объявить, что в горе с лестницы упал и всю морду государскую окарябал…
— Все вон, — распорядилась Маша, вернувшаяся с резным туеском в руках. — А ты садись.
Я сел, прижимая смоченную в алкоголе ткань к царапинам, шипя и ругаясь сквозь зубы.
— Дай сюда, — отобрала она тряпицу и приложила вместо нее мазь из туеска.
И продолжала сосредоточенно оттирать мою рожу от крови, чистить и смазывать царапины.
Примерно через четверть часа я почувствовал себя значительно лучше, хотя следы, разумеется, не исчезли.
— Что это с ней?
— Сорвалась, — просто объяснила жена. — Всю дороге ехала, сцепив зубы, да повторяла «На все воля Божья», а тут сорвалась.
— Где она сейчас?
— У меня в палатах, я снотворным взваром напоила, при ней Мавра, Максатиха и Ефимия. И еще стариц из Вознесенского монастыря позвала, пусть молитвы читают, от одержимости.
На поминках прямо в лицо мне смотреть избегали, косились исподтишка и наверняка пытались понять, где это такая когтистая лестница нашлась. А учитывая, что отсутствующую Стасю объявили больной, сложить два и два сумели многие.
Обед прошел в тишине и печали, как ему и положено, а как все закончилось, я побрел к себе спальню, слишком вымотался, сил больше ни на что не оставалось. Скинул платье, все эти порты, кушаки и положенные символы власти вроде перстня с печаткой, глянул в серебряное зеркальце на полосатую, как у тигра, морду и упал на кровать.
За окном понемногу темнело, на ночные службы меня не рискнут разбудить, есть шанс отоспаться до рассвета.
Но нет.
— Нам надо поговорить, — в спальню вошла Маша.
Я чуть не застонал, хорошо представляя, чем заканчиваются такие заходы в отношениях с женщинами.
И ошибся.
— У нас слишком мало детей.
«Да куда ж больше-то» — полыхнула в мозгу первая мысль, а потом ее догнала вторая — «А ведь точно, мало!» Тут двенадцать детей в семье никого не удивляют, у нас же всего трое, а нелепая Васькина гибель показала, что внезапно может стать еще меньше.
— Мальчика хочу, — решительно заявила жена, стаскивая через голову домашний саян.
И как только она в нем не путается — там же клинья да сборки, ширина подола метров пять, если не семь…
Но тут Маша уселась верхом, и все дурацкие мысли вышибло из головы. Особенно когда она наклонилась, прижалась грудью и устроилась поудобнее.
А на мое удивление (раньше она не любила быть сверху, да тут вокруг секса столько запретов наверчено, особенно от церкви — то нельзя, это нельзя, лежи ровно и все!) прошептала в ухо:
— Стася сказала, что когда сверху, как раз мальчики получаются.
Ну, кто я такой, чтобы спорить с мнением женщины, чуть меня не убившей?
Выспаться не получилось, не знаю, как насчет мальчика, но сам процесс…
На следующий день мы проводили Стасю — она предпочла поскорее уехать, даже несмотря на то, что пришла утром в слезах и просила прощения. Наверное, чтобы лишний раз не видеть мою исполосованную рожу.