Письма к тайной возлюбленной
Роб опустился на подлокотник кресла: у него закружилась голова.
— Нет, это не очень далеко. — Ради этого парня он сейчас проехал бы через половину штата! — Если хотите, я могу подъехать как-нибудь вечером на следующей неделе и посмотреть, что к чему.
Дэйв Бейнс объяснил Робу, как найти его дом, и они договорились встретиться в следующий вторник в семь вечера. Роб повесил трубку, находясь в полном недоумении.
Он постоял у телефона еще с минуту, проверяя, не будет ли новых звонков… Их не было. Вообще-то это было даже хорошо: он и без того уже был не в себе. И хотя он не сомневался, что за всем этим стоит Линдси… Неужели это возможно? Неужели ему действительно не придется уезжать из Лосиного Ручья?
Он понимал, что пока рано судить об этом… наверное, даже рано чувствовать надежду… но, дьявольщина, он ее чувствовал — надежду!
Даже если в итоге ему все равно придется уехать, это возвращало ему слабую веру в людей… Нет, сильную. Даже если всего несколько человек готовы не осуждать его за прошлое, то и это… просто удивительное чувство. Линдси была первой — и он решил, что она редкое исключение, что она чудесная и удивительная… Ну, он и сейчас так думает. Если честно, то он просто плохо представляет себе, как будет без нее жить. Но может быть, это означает, что она не единственный человек, который способен в него поверить?
Вернувшись наверх, Роб принял душ и оделся, решив все-таки пойти на станцию. Он собирался обработать причал составом для консервации дерева… Может быть, разумно сделать это сейчас, пока не появились толпы приехавших на уик-энд.
Когда он вышел на крыльцо, свежий ветерок скользнул по его лицу, оживив еще сильнее. Пока он шел по дорожке в сопровождении преданного Кинга, он думал о Линдси. О том, как сильно ранил ее прошлым вечером. Отчасти из гнева, отчасти — из страха. Ему казалось, что это единственный выход: расстаться с ней, расстаться со всем… А вот сегодня он уже не был настолько в этом уверен. Сейчас он ни в чем не был уверен, потому что ни в чем не мог толком разобраться. После вчерашнего все шло не так, как он ожидал.
Он слышал, как недавно мимо проехала почтовая машина, так что открыл почтовый ящик — и с изумлением увидел там пакет. Сверху лежала пара счетов, но он сунул руку под них и достал небольшую, аккуратно упакованную коробку в блестящей бумаге, усеянной коричневыми медвежатами… кажется, такую он видел в универмаге. Сверху был привязан конверт, на котором аккуратно было написано его имя. Что это, к черту, может быть?
Держа пакет в одной руке, а счета — в другой, он вернулся на крыльцо и сел на качалку.
Внутри он обнаружил двойную рамку с фотографиями его самого и Милли, которые Элеонор сделала прошлым летом. У него сжалось сердце. И конечно, он уже знал, от кого это: наверное, знал с той секунды, как увидел обертку с глупыми медвежатами у себя в почтовом ящике.
Бережно отложив рамку, чтобы она не упала и не поцарапалась, он вскрыл конверт, в котором оказалось письмо, написанное на трех листках бумаги из гостиницы «Гризли».
«Милый Роб!
Я не хотела превращать твою жизнь в такой хаос. Я знаю: тебе кажется, что из-за меня ты лишился всего, и я сожалею об этом до глубины души. Я совершила ошибку и раскаиваюсь в этом. Но ты меня не простил. Казалось бы, кому, как не тебе, понимать, что такое ошибки и как необходимо бывает получить прощение.
Теперь я уезжаю домой. Потому что мне невыносимо быть около тебя, но не с тобой. И потому, что, если я уеду, ты, может быть, решишь остаться. Но даже если ты все-таки уедешь, можешь продать все кому-то еще, потому что я это от тебя взять не могу. Просто не могу. Для меня это уже не будет дом и прокатная станция тети Милли — это будет только то место, которое я украла у человека, которого люблю.
Это правда: я тебя люблю. Я тебе об этом не говорила, потому что не хотела тебя пугать. Но раз я уезжаю, то могу тебе сказать. Я люблю тебя, Роб. Так сильно и по-настоящему я никогда никого не любила. Я люблю тебя, несмотря на твои недостатки — и даже за них. Я люблю тебя целиком. И хотя ты считаешь, что потерял из-за меня все, даже хотя ты думаешь, что тебе придется начинать все сначала, снова и в одиночестве, ты не понял одного: если бы ты захотел, я осталась бы с тобой. Я бы начала все заново вместе с тобой, если бы ты этого захотел. И я не допустила бы, чтобы ты снова всего лишился, потому что в любом случае у тебя всегда была бы я.
Мне кажется, что ты тоже меня по-своему любишь, Роб. Я видела это в твоих глазах, слышала в твоем голосе — и, Бог свидетель, ощущала в твоих прикосновениях.
Но я поняла, что ты просто не способен прощать, это умение тебе несвойственно. Ты не можешь простить себя за Томми, а теперь не можешь простить и меня тоже. Так что, наверное, ты всегда будешь одиноким, и это рвет мне сердце, но, может, на самом деле ты именно этого и хочешь, иначе я не собиралась бы сейчас сесть в машину и навсегда от тебя уехать.
Я желаю тебе счастья, Роб. И я надеюсь, что ты его найдешь. Я хочу, чтобы ты нашел любовь. Я хочу, чтобы ты нашел свою дочь. Но больше всего я хочу, чтобы ты нашел покой… И я не могу выразить, как я страдаю, если я действительно его у тебя отняла.
Со всей моей любовью,
Боже! Ни одна женщина никогда такого ему не говорила.
Сидя в качалке, он смотрел на ее письмо — и чувствовал, как его сердце выворачивается наизнанку. Она его любит! Любит его целиком. Даже со всеми его недостатками. Даже за них тоже. Она его любит! Любит. Любит…
У него перехватило дыхание и закружилась голова. Она осталась бы с ним. Что бы ни случилось. Она осталась бы.
А он был настолько туп, что этого не понял. Слишком невежествен, чтобы осознать силу тех чувств, которые она к нему испытывает. И тех, которые он сам испытывает к ней.
Роб медленно поднялся на ноги, собрал рамку, счета, обертку и письмо и занес все в дом. Он чувствовал себя очень странно.
В последний день произошло слишком много событий, которые он не мог осознать. Непредвиденных и невероятных событий, которые мозг его был не в состоянии переварить.
«Просто иди к прокату. Достань средство для консервации дерева. Проведи весь день за тупой работой на солнце. Прочисти мозги».
Он положил все принесенное на кухонный стол и снова вышел на улицу с Кингом. Миновав полосу деревьев, окружавших дом, он оказался на шоссе и посмотрел в сторону города.
Неожиданно сквозь ветки сосен он увидел, как Линдси заволакивает свой громадный чемодан в машину.
О, черт!
Каково ему будет смотреть, как она уезжает? Каково будет проснуться завтра утром — и знать, что она уже очень-очень далеко?
Он уже успел узнать, что тюремные камеры бывают разными. Но теперь он вдруг понял, что, наверное, их даже больше, чем ему казалось. Может быть, он превратил дом Милли в одну из тюремных камер — просто другого сорта. Но Линдси все изменила, принесла в его дом жизнь… оживила его самого.
И когда она захлопнула крышку багажника и пошла садиться за руль, он понял, что не может ее отпустить. Он вел себя как долбаный идиот и должен это прекратить… немедленно!
И он побежал.
Он бежал по шоссе, огибавшему озеро Спирит, мимо причала — прямо к кольцевому разъезду.
Он бежал как сумасшедший и видел, что ее машина тоже приближается к разъезду.
И — вот черт! — у него оборвалось сердце, когда он понял, что Линдси его не видит и что, несмотря на всю свою спешку, он не успеет к ней. Она уедет из Лосиного Ручья — и от него…
Глава 21
— Ну ладно, нам просто придется это сделать. Просто придется уехать. Из Лосиного Ручья. От дома тети Милли. От Роба. Мы справимся. Нам придется справиться. Другого варианта нет. И если Роб способен начинать все заново, опять и опять, то и мы справимся.